Но Рико говорил, что тоже её видел.

— Рико, просыпайся.

Он трёт глаза, потягивается и зевает. — Снег кончился?

— Немного поутих, но сейчас очень холодно. — Прикусываю губу. — Я сфотографировала чернокожую женщину, но… — Она ангел или демон? Это часть болезни, унаследованной от матери? Нет — Рико тоже её видел.

— Какую чёрную женщину? Я знаю много чёрных женщин — сам будучи чёрным мужчиной и всё такое, понимаешь.

— Ту, что на фотографии у Элли. Умершую. — Я скрещиваю руки и съезжаю по спинке кресла.

Рико садится. — Мы с тобой на одной волне — два человека, которые не перестали верить в истории с привидениями. Мы как дети, которых в темноте бросает в дрожь от страха, которые боятся вещей, о каких другие давно не думают.

— Да, мне всё ещё десять лет, я всё ещё прячусь под простынями с лучшей подругой и говорю об этом, потому что знаю — это правда. — Это ощущается естественным — столь же нормальным, как если бы двое людей обсуждали снимки, сделанные ими с Бруклинского моста под полной луной или у собора на Пятой авеню на закате. — Ну вот, что думаешь? Её там нет — только азиат со своим товаром.

— Не уверен, что она хорошо бы фотографировалась — будучи мёртвой и всё такое. Логично — там ничего нет, да? — Он рассеянно почёсывает подбородок. — Она просто вроде как плывёт по улице. По крайней мере, с тобой разговаривает. Со мной — исчезает, стоит сделать шаг навстречу. Странно, — но я её не боюсь, не так, как должен был бы бояться призрака. Думаю, тебе нужна специальная плёнка, понимаешь.

— Может быть. Но я читала — иногда такое проявляется — как туман или всё размытое — что-то в этом духе. — Он прав. Разве не должен нас пугать призрак мёртвой женщины?

— Может, мы оба сумасшедшие. — Он снова ложится, закрывает глаза. — Наверное, мои поганые гены и всё выпитое и накуренное. У тебя — может, просто горе, и всё.

Я закатываю глаза, но Рико не видит. — Ладно, оставь. Ты когда-нибудь думал, что Рай и Ад — по крайней мере, частично — прямо здесь?

— Что ты несёшь пьяному и полусонному человеку?

— Ладно, Рико, я серьёзно.

— Я всегда так думал, — говорит он сонно, — с тех самых пор, как в детстве ездил на том автобусе.

— Спи.

Глаза Рико открываются и закрываются. — Спокойной ночи. — Через секунды он храпит. Скорее всего, не вспомнит ни слова из того, что я говорила, когда снова проснётся.

Я иду к окну. Тени колышутся на льду и снегу, и несмотря на ранний час, несмотря на холод, люди ходят по улицам. Мужчина в длинном пальто и широкополой шляпе смотрит вверх, наши взгляды встречаются — и мне кажется, что его глаза краснеют. Демон под моим окном или просто игра света? Опускаю жалюзи. Снизу нарастает вой. Просто воображение превращает ветер в то, чем он не является, — говорю себе. Но страх всё равно течёт по мне, и я думаю — всегда ли мне будет так страшно.

Возвращаюсь к креслу, накрываю колени пальто и закрываю глаза. Думаю о Рае и Аде — не уверена в том, куда всё движется, и не выйдет ли это из-под контроля.

Приветствую сон и обещаю себе, что завтра встречу мир лицом к лицу. Разберусь с этим — что бы ни было.

13

Должно быть, я провалилась в глубокий сон — когда я проснулась, солнце уже вышло. Снег снова слегка идёт, и по радио синоптик говорит, что два шторма уже прошли над Нью-Йорком. Приближается ещё один, — вот почему снегопад был таким неровным последние пару дней. Рико стоит посреди моей гостиной — волосы мокрые, полотенце обёрнуто вокруг талии. Пьёт кофе с отсутствующим взглядом — напоминает мне персонажа с картины, которую я однажды видела в Метрополитен. Это была выставка американского искусства эпохи промышленной революции. На нескольких полотнах чёрные люди пахали землю и работали на железной дороге. У мужчин были мрачные тёмные глаза и крупные руки. Тяжесть их повседневного труда была вписана в их лица — но их сила и достоинство были столь же очевидны — в том, как выгибались их спины, в том, как они стояли — гордо и при этом всегда в борьбе. У бедного милого Рико был тот же взгляд, те же шрамы, которые угнетение и унижение оставляют на человеке. Интересно — думает ли он обо всём этом, или простое ежедневное выживание требует всего его внимания.

— Утро, — говорит он, когда видит, что я смотрю на него. — Блин, этот душ — самое то. Жизнь на улице мешает оставаться ухоженным, понимаешь.

Замечаю золотую цепочку у него на шее. На ней — три бирюзовых камня в золотой оправе. — Ты взял это у моей сестры? Похоже на то, что было у неё.

Он касается камней. — Да, она позвала меня однажды вечером, сказала, что разбирает вещи.

— Тебе идёт. Ты оставил мне кофе?

— Налью. — Он бросает полотенце на пол и тянется к джинсам, которые раньше кинул туда же. Рико симпатичный — стройный, кожа гладкая и упругая. Я не смущаюсь, видя его голым. Он гей, а у меня страсть к прямолинейным вечным неудачникам, которые обращаются со мной как с дерьмом. Смотрю, как он вышагивает на кухню, насвистывая. Этот человек без крова и семьи, без гроша за душой, к тому же подозреваемый в убийстве, — а он насвистывает.

— Сахар? — кричит он. — Молоко?

— И того, и другого побольше.

— Ты идёшь на работу? — Он снова начинает насвистывать.

— Ни в жизни. — Тянусь к телефону и набираю номер руководителя, чтобы сказаться больной. Сейчас полвосьмого — до восьми её не будет, так что если оставлю сообщение, не придётся отвечать на вопросы и слушать, как она нетерпеливо вздыхает при мысли о неполном штате. Её жизнь поглощена рабочим кубиклом и документами, разложенными на столе, — поступками подчинённых. Весь день она склоняется над компьютером — как будто молится Богу. Этому Богу она отдаёт душу. Её сердце бьётся ради него, и она позволяет ему затуманивать разум, гасить страсти. Вот уж паразит, не то слово.

Телефон звонит трижды. Включается автоответчик. — Вы позвонили в офис Риты Сомсби. Меня сейчас нет на месте. Оставьте сообщение после сигнала.

Сигнал металлический, резкий. Я изо всех сил стараюсь говорить больным голосом. — Рита, это Джина. Я всю ночь не спала — расстройство желудка, наверное, тот грипп, что ходит. Меня не будет. Пока.

— Ты звучала как кошка в охоте. — Рико стоит передо мной. Он надел мою красную шапку и красные ангорские рукавицы. — Нашёл на кухонном столе. Обожаю. — Выглядит нелепо и старается не засмеяться, когда чуть наклоняется, чтобы подать мне дымящуюся чашку кофе. — Мяу, — тянет он высоким голосом. — Кошка в охоте — больше ничего не пришло в голову, пока ты была на телефоне.

— Я старалась звучать больной. — Делаю глоток кофе. Хорошо.

— Вы звучали больно, поверьте. — Шапка сдвинута набекрень, рукавицы тесноваты для его больших рук. Он кружится по комнате — как пьяная драг-квин. Я начинаю смеяться и не могу остановиться. У Тони не было чувства юмора. С ним нельзя было дурачиться — и только сейчас я понимаю, как скучала по смеху.

Он останавливается, руки на бёдрах. — Я видел, как детектив Харрис разъезжал туда-сюда по улице, пока ты спала. — Рико садится напротив меня, снимает шапку, потом медленно стягивает рукавицы — как будто делает стриптиз. — Этот человек считает меня прирождённым убийцей. Он не знает, что я — Королева Рико.

Интересно — переодевается ли он в женское и ходит в Даунтаун тусоваться с девчонками под эстакадой, покачивая пальцами в стразовых кольцах и встряхивая запястьями с браслетами.

— Никак от него не избавлюсь, понимаешь. — Рико смотрит в окно.

— Он просто следит за мной. Вот и всё.

— Не уверен, что только это — смотрит на тебя так…

— Как он смотрит?

— Как будто втрескался в тебя.

— Ты несёшь чепуху. — Беру кружку с кофе в ладони. Тепло приятно. — Я всё думаю о нашем разговоре — о чёрной девчонке и о том, можно ли фотографировать призраков и всё такое.

— Думал, это был сон. По-моему, мы оба могли видеть один и тот же сон одновременно. — Рико теперь серьёзен. — Ты когда-нибудь пробовала фотографировать своего парня Тони?