Моё лицо вспыхивает. Его красота смущает меня. — Я фотографирую. Вот и всё. Гарлем меня завораживает — все эти кварталы, я…

— Если вам нужны снимки, в Гарлеме полно материала в нормальных безопасных местах. — Он чуть улыбается. — Сфотографируйте «Аполло». Съездите в парк Святого Николая. Поснимайте старый Cotton Club. Там есть на что посмотреть. Сюда не приезжайте. — Он снова качает головой. — К тому же вы ищете не только снимки.

Я выдерживаю его взгляд, но не говорю ни слова.

— Её нет в той церкви, Джина. — Его взгляд мимолётно скользит к старому зданию. — Я обыскал её сверху донизу. Её там нет.

Глаза мои наполняются слезами. — Я знаю.

Он снова смотрит на меня. Прищуривается, встаёт. — Возвращайтесь в Даунтаун. — Отступает, молча разворачивается, потом бросает взгляд на верхушку церкви.

Интересно, видит ли он призраков, которых вижу я.

Я смотрю, как он садится в свою машину без опознавательных знаков, но знаю — он не уедет, пока не уеду я. Он будет следовать за мной какое-то время, пока не убедится, что я достаточно далеко от этого места, — поэтому я включаю передачу и медленно трогаюсь. Петляю по нескольким улицам и выезжаю на Пятую авеню. Чёрные пары прогуливаются по авеню, везут детские коляски, несут стаканчики из пенопласта. Молодые люди собираются у бодег. Старики постукивают тростями по запятнанным тротуарам, хмуро косятся на граффити на кирпиче. Гарлем живёт своей красотой — гордые, стойкие и нередко трагические люди. Место многообразия, истории, джаза, искусства и энергии. Его тёмные места в такое утро уходят в тень, растворяются в небытии, и жизнь здесь бьёт ключом, на виду. Смерть — молчаливый наблюдатель в тени, в таких местах, как та церковь.

Смотрю в зеркало заднего вида. Детектив всё ещё за мной — держится до самого Гуггенхайма, потом исчезает в какофонии такси и грузовиков доставки. Интересно, есть ли у него жена или подруга, — трудно ли ему любить кого-то, когда его руки всегда в крови, когда смерть всегда на шаг ближе. И даже если кто-то есть — не остаётся ли он одиноким, потому что грязь и разврат города владеют им, потому что его душа принадлежит ему, а сердце закопано в земле вместе с мёртвыми?

Но сейчас мне не до этого. У меня есть дела. Есть свои демоны, с которыми надо побороться.

3

Я поднимаюсь по лестнице — осколки света ведут меня вверх. Вытаскиваю камеру из кармана и фотографирую абстрактные узоры, которые солнечные лучи рисуют на старых деревянных ступенях, но вскоре понимаю, что нужно перевести дух, и на минуту прислоняюсь к перилам. Лифт сломался прошлым летом. Управдом обещал починить, но, как и всё остальное — разбитые окна, входная дверь, которая не запирается, и текущие краны, — так и не сделал. От управдома всегда несёт спиртным. Он живёт в сырой комнате у коридора внизу и похож на крыс, которых я видела, снующих по двору.

Детектив Харрис приходил к нему несколько раз. Я слышала, как они разговаривают под моим окном, и невнятные слова управдома: — Никто никогда не приходил. Я слышу всё с тех пор, как лифт сломался, — каждый шаг на этих лестницах. Никого не было.

Я думаю о том, как детектив Харрис карабкается по стропилам старой церкви или спускается в её недра. Интересно, что ещё он там нашёл, — не заглядывали ли на него жуткие вещи из тёмных углов, не были ли там спрятаны древние злые реликвии. Спасает ли он сейчас кого-то от зла? Он ангел, который смотрит за мной?

Тони проснулся. Слышу, как он напевает что-то из Боба Дилана — спрашивает, каково быть совсем одному.

Он встречает меня у двери. Глаза сонные, волосы растрёпаны. Что-то у него на уме. Он смотрит сквозь меня, когда говорит: — Я сварил кофе. Ещё горячий.

— Ты голоден? Я могла бы приготовить. — Прохожу мимо, совершенно не заботясь о том, голоден ли он. Думаю о детективе, о женщине из снов. Думаю о том, где закопаны кости моей сестры.

Ощущение такое, что Тони — призрак, отблеск кого-то, кого я когда-то любила, или никогда не любила вовсе и приняла за другого. Я ничего не чувствую — даже когда он трахает меня. Интересно, знает ли он. Интересно, верит ли, что я всё ещё хочу его. Я всегда говорю себе, что это последний раз, но не ухожу. Существую вместо этого внутри оболочки жизни, которую мы создали.

Он принимает мою холодность — наверное, думает, это из-за того, что случилось с сестрой. Может, так и есть — может быть…

— До вечера. — Он подхватывает ключи со стола и скользит прочь — как привидение, как что-то, что я придумала. Но он же не может быть сном, правда? Мои сны гораздо ярче, чем он.

Я слушаю его шаги на лестнице и радуюсь, что он оставил меня одну.

Поначалу я думала, что он загадка, вызов. Меня привлекала его высокомерность — то, как он не замечал меня, когда я заходила в GiGi's на Бауэри. Все остальные смотрели на меня — девушку с буйными рыжевато-золотыми волосами, стройную, крепкую, в египетских украшениях и леопардовых сапогах, модного фотографа, опубликованного в бесчисленных независимых журналах, чьи работы украшают офисы в Даунтауне с дешёвой арендой и галереи на краю элитного мира. Девушку, которая на этом не зарабатывает ни копейки и всё равно вынуждена работать на полную ставку в затхлом офисе — и каждое утро, просыпаясь, говорит себе, что это убивает её, но продолжает, потому что надо отбыть свой срок, рабски заработать чек к концу недели, травить свой творческий дар, а однажды быть погребённой на участке, который никто не посетит.

Держаться за художественное видение, не поддавшись соблазну, — та ещё задача. Я не хочу, чтобы мои работы подходили под тему игровой комнаты какого-нибудь богатого яппи; не хочу, чтобы они выглядели мило или модно. Это было бы предательством. Я бы потеряла чёртову душу. Это делает тебя голодным, приводит в места, куда большинство людей не хотят идти, и заставляет людей называть тебя эксцентричной.

Раньше я обходила бары нижнего Манхэттена — до того, как Тони въехал ко мне, до того, как пропала сестра, — искала острых ощущений, играла в игры с мужчинами, уставала, когда они становились слишком зависимыми. Я умею быть холодной, бесчувственной. В глубине сознания, в туманной фантазии, я оставила кого-то мёртвым в переулке и ушла с его кровью на ботинке. Может, я заблокировала это воспоминание, потому что содеянное слишком чудовищно, — но в глубине души знаю, что это всего лишь сон о вине, не реальность, злое нечто в моей душе.

Иногда я думаю, что я социопат. Сестра говорила, что это моя Венера в Скорпионе. Я думаю, это сбой в мозге — что-то, что мать вложила в меня, когда я зачиналась, неуправляемое воображение, которое уводит меня в места, куда я ни за что не пошла бы во плоти, знакомит с любовниками, которых я никогда не полюблю, и с кровавыми сценами, которые я изобретаю в своём мысленном взоре. Тони был всего лишь мечтой — кто-то отстранённый, живущий в богемной субкультуре, в которую я всегда была слишком робкой, чтобы войти по-настоящему, — поэтому я разыгрывала с ним постельные сцены в особом уголке своей головы. Это было безопасно, удобная маска — как мои поддельные норковые шубки, паучьи колье и платиновые парики.

Я следила за Тони неделями. Он никогда не уходил из GiGi's один, но пил молча. Может, создавал картины в уме — решал, использовать масло или акрил, натягивать холст или нет. Перед последним заказом он выбирал ночную спутницу — блондинку, брюнетку или рыжую, всё равно. У всех нужда была написана на лице — но однажды вечером женщина, похожая на мою сестру (её звали Элли), ушла, повиснув на его руке. Я разозлилась на миг, хотя знала, что это не она. Элли ещё зализывала раны после недавнего разрыва с парнем по имени Ронни Бейтман. И даже если это была Элли — она не знала, что я влюбилась в художника, который продавал свои картины в Сохо по субботам и воскресеньям, проводил рабочие дни в полуразрушенной студии-лофте, создавая искусство и занимаясь любовью с женщинами, которые находили его невероятным, — женщинами, которых он выбрасывал, как испорченные кисти.