Каждый вечер в GiGi's я воображала, как посылаю ему записки на влажных салфетках, напитки в запотевших бокалах и, может быть, упаковку презервативов.

Он сдвигал тёмные очки на кончик носа и поглядывал на меня раз-другой — как будто чувствовал притяжение. В ту ночь, когда я взяла его к себе, воздух в GiGi's был другим — словно я перешагнула порог: может, потому что была в чёрном, с серебряным поясом, небрежно обвившим талию, с глазами, обведёнными кохлем. Может, потому что чувствовала себя тёмной, опасной и сексуальной. Я пила виски без льда, пока рядом хихикала драг-квин, а мужчина в парике, сосавший зубочистку, приглашал меня танцевать. Тони просто смотрел в никуда, отбивал ногой такт музыки. Волосы у него были тогда длинные — каскадом тёмно-русых волн по спине. Тёмные очки он носил даже ночью. Однажды вечером, когда в клубе грохотала старая диско-музыка и танцпол был заполнен драг-квинами, я послала ему выпивку. Руки у меня тряслись, в желудке кисло. Я пересекла границу между фантазией и реальностью.

Официантка поставила бокал перед ним и кивнула в мою сторону, когда он что-то тихо сказал ей на ухо. В бокале был бурбон. Он смотрел на него, провёл пальцем по краю, потом сделал большой глоток. Вытер губы и посмотрел в мою сторону. Глаз его я не видела, но тёмные линзы сверкали в мигающем свете стробоскопа. Он усмехнулся с видом человека, который всё понял, встал и направился в туалет.

На обратном пути он зашёл сзади и спросил, жду ли я кого-то. Виски придало мне смелости, и мне было всё равно — я сказала, что ждала именно его. Ни с того ни с сего спросила: — Ты трахал Элли?

Мужчина с чёрными волосами, как у детектива Харриса, в старомодном жилете и брюках подсел неподалёку. Кожа тёмная, в ухе бриллиантовая серьга. Он вытащил бутылку пива со стойки и сделал долгий глоток, не сводя глаз с Тони и меня. Я заметила странную татуировку у него на руке — красный паук на куче костей.

Тони взглянул на него и кивнул. Чуть улыбнулся, потом повернулся обратно ко мне. — Не знаю никакой с таким именем.

Мужчина выглядел заинтригованным, но от него у меня сводило желудок.

— Может, она соврала вам, назвала другое имя.

От выпивки у меня разболелась голова. Мужчина начал казаться мне демоном из какой-то старой сюрреалистической картины. Глаза у него сузились, изо рта потекла слюна. Тони вдруг показался опаснее — взгляд его затвердел. Но меня это не испугало. Я хотела его — что бы ни было.

Он придвинулся ближе. — Какая разница, всё равно? Ты берёшь меня к себе, правда?

— Да. — Я снова подумала — не сестра ли висела на его руке, целовала его щёку сквозь синий дым, кутала плечи в блестящую шаль и встряхивала волосами, когда его рука скользила ей на талию. Живая, она бы никогда не призналась. Теперь не признаётся и во сне, когда является ко мне из своего тайного места упокоения. Тони тоже никогда не скажет мне правды.

К мужчине за стойкой подтянулись другие — все в старой одежде, руки и ноги согнуты под странными углами, глаза лишены эмоций. Странные татуировки — перевёрнутые кресты и окровавленные ножи — расстилались по оттенкам корично-смуглой кожи.

Тони не замечал ничего — просто продолжал говорить со мной, пуская в ход своё обаяние. — Меня только что выселили, не могу потянуть аренду на уличный заработок. — Это он сказал в ту первую ночь. Сердце у меня подпрыгнуло от мысли забрать его к себе и держать, как бездомного кота.

В последнее время моя увлечённость, мягко говоря, поутихла. Я думаю — что заставило меня считать его таким недостижимым до того, как он сюда переехал? Он просто мужик, бездельник, который живёт за мой счёт.

Хочу заснуть и чтобы эта женщина мне приснилась. Может, она расскажет, где её найти, — где отыскать гниющую плоть Элли. Может, детектив стоит под домом и смотрит на мои окна, хочет войти. Может, мы бы могли видеть сны вместе. Детектив и женщина из снов — мои любовники в фантазиях, а Элли — целая, курит гвоздичные сигареты на парадных ступеньках, пьёт горячий кофе и улыбается, когда наши голоса плывут через окно.

Хочу позвонить офицеру Харрису, спросить, не знает ли он больше, чем говорит. Но не звоню — пытаюсь заснуть вместо этого. Скольжу между белыми простынями, на миг смотрю на пустые флаконы от таблеток у тумбочки. Думаю о докторе Маккинли и о приёмах, на которые я так и не пришла. Она меня нервировала — лезла в прошлое.

Последний сеанс выбил меня из колеи. Я помню, что думала тогда: это последний чёртов раз, когда я сюда прихожу .

Она сидела передо мной — невозмутимая, в простом сером костюме, руки сложены на коленях. Глаза у неё были под цвет костюма. Они как будто осуждали меня, когда она спросила: — Может, всё это не только из-за сестры — может, есть что-то большее. Вы когда-нибудь думаете о матери? Вы допускаете, что она была душевнобольной, а отец скрывал это от вас? Разве вы не хотите знать, Джина?

— Она просто ушла — решила, что не хочет семью, что не любит нас. — Мой голос был резким. Какого чёрта эта женщина обвиняет моего отца во лжи? В тот момент меня захлестнули образы матери. Её белое лицо, исписанное ужасом, — руки, машущие в воздухе. Слова её были бессмысленными. — Ты не видишь их? Они теперь живут здесь. Они придут и к тебе, Джина. Подожди — сама увидишь.

Доктор Маккинли несколько секунд изучала меня. — Вам нужно встретиться лицом к лицу с правдой о своей матери и о себе. — Она подалась вперёд, её глаза потемнели, стали ещё более обвиняющими. — Думаю, в глубине души вы хотите знать. — Она взяла рецептурный бланк, что-то написала и сдвинула белый листок ко мне. — Вам нужно продолжать принимать лекарства и приходить ко мне чаще, чем раз в месяц. Запишитесь к администратору на следующую неделю. Если через месяц мы не добьёмся прогресса, поговорим о госпитализации.

Её таблетки отнимали у меня сны об Элли, о чернокожей женщине. А мне они нужны слишком сильно. Тони говорил, что хороший терапевт не был бы таким прямолинейным — что она похожа на шарлатана. Значит, буду разбираться сама. Пора двигаться вперёд, воскресить то, что умерло внутри меня. Закрываю глаза и молюсь о сладком сне.

4

Заснуть не удалось, и я пешком пошла в Сохо — смешалась с туристами и субботними покупателями.

Бродвей — кошмар. Мужчины в потрёпанных армейских куртках торгуют пиратскими дисками и серебряными украшениями с самодельных прилавков, провожая прохожих пустыми взглядами. На крышах есть существа, которых кроме меня никто не видит, — твари из Ада, по велению Дьявола прыгающие на ни в чём не повинных людей. Я видела их — скользких и юрких наверху — с детства и всегда задавалась вопросом: не я ли их отпрыск? Почему иначе я способна их видеть?

Я случайно наступаю на ногу торговцу, переходя дорогу. Он ругается на меня. Я игнорирую его и направляюсь к угловому магазину, где с ржавых крючков свисают серебряные цепочки. В глаза бросается ожерелье с бабочкой. Азиатский мужчина быстро хватает его и говорит: — Хочешь? Десять доллар.

— Восемь, — отвечаю я, пока кто-то задевает моё плечо — кто-то высокий, с кожей цвета тёмного красного дерева, с волосами, заплетёнными в косы с красными и серебряными бусинами. Она оборачивается. Это чернокожая женщина из моих снов. Стоит здесь, смотрит на мои ноги. Идёт ко мне, нагибается, грациозно выпрямляется, смотрит мне в глаза: — Это ваше? — В руке у неё серебряная серьга-кольцо.

— Да, крепление расшаталось, всё время падает. Спасибо. — Я замечаю её украшения — деревянные бусы, змеи, вырезанные из слоновой кости, и камни кроваво-красного цвета.

Азиатский мужчина отчаянно машет ожерельем: — Восемь доллар.

Мы игнорируем его. Его голос меркнет. Он — просто силуэт, существующий в другом мире.

Женщина наклоняет голову набок. Бусины в волосах мягко клацают. — Хотите, погадаю? Я работаю на Canal-стрит, рядом с магазином красок. — Змеи на цепочке у неё на шее как будто шевелятся, поднимают головы в мою сторону, выбрасывают вперёд острые клыки.