Я отступаю на шипящий звук. — Может быть, — говорю я, пока змеи скользят по её коже, укалывают пульсирующую вену. Красные капли стекают по красивой коже.

— Вы в порядке? — спрашивает она.

Я моргаю. Просто ожерелье. Никакой крови. Я так чертовски устала.

Она улыбается. Губы влажные, сочные. — Я гадаю каждую субботу какое-то время, в остальное — на стороне Гарлема. Нужно следить за сыном. Та ещё работа, знаете ли. — Она изучает моё лицо. — Ну, до свидания.

— До свидания. — Мой голос такой тихий, что я даже не знаю, услышала ли она.

Она пугает меня, но я хочу пойти за ней. Она знает секреты — мои секреты.

Повинуясь порыву, вытаскиваю камеру из кармана и снимаю её, пока она отступает назад. Она смеётся. Её смех — как песня, которую я слышала во снах.

Сворачиваю на Canal. Толпа давит меня, голоса пугают. Я тщетно ищу гадалку. Рядом с магазином красок — жилые дома, люди, торгующие бусёнчатыми сумочками, чёрными зонтами и шарфами с Пикассо. Существа на крышах свешиваются и пялятся на меня с похотливыми рожами. Интересно — была ли эта женщина настоящей. Я не могу найти её. Хочется плакать. Я больше никогда её не увижу — только в экзотических, ужасающих снах.

Девушка переходит улицу. На ней блестящая шаль. Волосы рыжевато-золотые — как у Элли, как у меня. Я окликаю её. Она оборачивается. Она старуха, лицо изрезано глубокими морщинами. Кожа свисает с шеи.

Вдали воет сирена, и я мысленно прогоняю её — там, где она только что стояла, остаётся лишь дым от маленькой жаровни торговца хот-догами.

* * *

Иду на Вест-Бродвей. Хочу проверить, как дела у Тони, — продал ли он что-нибудь. Может, принесу ему кофе и покараулю его картины, если ему нужно будет забежать в ресторан в туалет.

Улицы здесь всегда пахнут пеплом и голубиным дерьмом. Асфальт грязный, от него поднимается пар, и это напоминает мне о ярмарке на Вест-Бродвее между Принс и Спринг. Уличные художники вешают картины на стойки и ухмыляются, пока вы проходите мимо, надеясь, что вы остановитесь, взглянете, может, даже купите что-нибудь — чтобы было чем заплатить за аренду или поужинать. Жалкие создания из обнищавшей субкультуры. Тем не менее, как запретный секс, они меня завораживают.

Фотограф раскладывает чёрно-белые снимки танцоров на складном столике. Его лицо светлеет, когда я подхожу. Останавливаюсь на миг, и он рассказывает, что его мать преподавала балет в Чикаго, что он когда-то работал в глянцевом музыкальном журнале. Интересно, что бы подумала его мать, увидев сына — худого, бледного — торгующего своими работами почти задаром, с влажными глазами, пока лёгкий снег оседает на его рваную куртку.

Подхожу к месту, где Тони обычно продаёт свои картины. Его нет. Спрашиваю вокруг. Женщина в заношенных брюках и заплатанном свитере улыбается мне. Передние зубы у неё гнилые. Она прислонила акварели к пустому зданию. — С лета не видела Тони, — говорит она.

— Слышала, у него были проблемы с отцом, — говорит женщина с русским акцентом, раскладывая на тротуаре крошечные картины с кошками.

— Он никогда не упоминал мне об отце, — отвечаю я.

— Тебе не нужно знать, — отвечает она. Я отступаю назад, пока её глаза сужаются и начинают, кажется, светиться жутковатым светом.

Группа художников-абстракционистов, сгрудившихся у закусочной, говорит, что слышала — он переехал на Западное побережье.

Никто его не видел. Никто.

Как он может быть таким безответственным? Говорил, что продажи плохие, что к праздникам наладится. Где он, чёрт возьми, — с кем-то другим? Или торчит в какой-нибудь глухой точке города?

Решаю, что брошу его прямо сейчас. Это, блядь, последняя капля. Больно, убивает — но не могу так больше. Он мне не подходит, и мне не нужно это дерьмо.

Поворачиваю за угол, быстро иду по Принс-стрит. Грохочет метро, и твари, нависающие над крышами, взрываются смехом. Поднимаю взгляд и вижу знакомое лицо — того мужчину, что был в баре в ту ночь, когда я привела Тони домой. Вокруг него собираются другие. Они тычут в меня пальцами, насмехаются. Я начинаю бежать — врезаюсь в людей, скольжу на обледенелом тротуаре. Существа с крыш взлетают и зависают надо мной, пока я ловлю такси.

Плюхаюсь на заднее сиденье, тяжело вздыхаю — снег начинает валить по-настоящему.

— Куда, леди? — Водитель — ближневосточного вида. Улыбается. Что-то не так. Глаза как будто мёртвые. Руки едва касаются руля, пока он медленно отъезжает от бордюра.

Называю свой адрес — наблюдаю, как улицы и здания проплывают мимо, пока он набирает скорость.

Очень скоро улицы перестают выглядеть знакомыми. Может, снег валит слишком густо, а может, просто усталость. А может — что-то другое, гораздо более смертоносное.

Надо поспать, привести голову в порядок.

Глаза закрываются.

Сосредотачиваюсь на покачивании такси и думаю — не это ли самое близкое, до чего я дойду сегодня.

5

Что-то не так.

Здесь нет машин.

Сквозь слепящий снег я бы увидела фары, если бы мы свернули на мою улицу.

Водитель замедляет ход — плечи опустились, руки сжимают руль. Машину заносит к бордюру, я хватаюсь за край сиденья, пока мы плавно останавливаемся. Думаю о том, как в одно мгновение жизнь может оборваться. Вспоминаю отца и хочу плакать.

В эту минуту я хочу, чтобы меня любили, хочу почувствовать нежные объятия — пока город преображается, пока стихии хоронят утро, как потерянную душу, как ребёнка, что блеснул на миг и был поглощён красотой белого мерцающего плаща. Теперь эта душа кажется потерянной во всём этом ледяном оцепенении — меняется с каждым сугробом, с каждой крошечной снежинкой, — и я обнаруживаю, что загипнотизирована непрерывным потоком белых кристаллов. Может, эта потерянная душа — я.

Глаза, пялящиеся на меня из зеркала заднего вида, мрачнят мои мысли. Это глаза убийцы.

Водитель оборачивается, медленно улыбается: — Ваш пункт назначения. — Приятный ближневосточный мужчина исчез. Демон, что дразнит меня с крыш и сидел за стойкой в ту ночь, когда Тони пришёл ко мне домой, вернулся. Он протягивает мне руку, с кончиков пальцев капает кровь. На ладони — нож. — Думаю, это ваше.

— Пошёл ты. — Я прогоняю его, как прогоняю злые вещи, которые шепчут мне в темноте и будят от снов. В последнее время они приходят часто.

— Я всё ещё здесь, сука, — говорит он сквозь пепельные губы. Нож выскальзывает из его руки мне на колени, пачкая джинсы кровью.

Я сталкиваю лезвие с себя — оно падает на пол и скользит под переднее сиденье. Я думаю, чья это кровь. Страх захлёстывает меня — я распахиваю дверцу и вываливаюсь из такси. Ноги касаются обледенелого тротуара и разъезжаются — я падаю. Успеваю увидеть, как машина исчезает в завесе густого снега. Из выхлопной трубы вьётся дым, из открытого окна рокочет смех. Я лежу секунду, дрожа от холода и страха, потом переворачиваюсь, встаю на колени и тянусь к ближайшему газетному киоску, ища опоры.

В киоске выставлена одна-единственная газета — крупный заголовок сообщает, что некая Элли Родерик по-прежнему числится пропавшей без вести. Элли. Моя сестра.

Но рядом с моим домом нет газетного киоска. Где, чёрт возьми, я нахожусь?

Руки ноют от холода. Я вспоминаю, что оставила перчатки в такси — длинные, элегантные, чёрные, с блёстками по краям. Волосы мокрые, капли стекают под воротник на затылок. Моргаю, щурюсь, отмахиваюсь от слепящего снега, делаю несколько шагов, двигаясь осторожно, чтобы снова не упасть.

И тут я понимаю, что стою у старой церкви.

Дверь открыта, внутри играет музыка. Делаю два шага вперёд — в дверном проёме кто-то стоит. Женщина… красивая чернокожая женщина… она машет. Она выглядит призрачной и волшебной — её волосы сверкают бесчисленными бриллиантами, или это просто снег? Её кожа мерцает, пока я приближаюсь. — Я ждала тебя, — шепчет она.

Я хочу, чтобы она взяла меня на руки, предложила свою грудь, чтобы напитать мою душу. Хочу быть младенцем в безопасности её лона. И думаю — если бы я могла умереть сейчас, если бы могла уйти из этой жизни и родиться заново из её плоти — всё снова было бы хорошо.