— Понятия не имела. Джон мне тоже никогда не рассказывал. Мы сейчас немного поговорили об этом. У него бывают моменты ясности, и какое-то время недавно казалось, что он понимает, что натворил, что ты узнала. Он правда хочет тебе помочь.

— Мне не нужна его помощь. Я вообще не хочу, чтобы он был здесь.

— Но дело в том… Ну, он просто так тебя любит. Раньше я завидовала этому. Думала, что если бы у меня был хоть кто-то в жизни, кто заботился бы обо мне так, как он заботится о тебе, если бы у меня, может, был настоящий отец, у меня всё было бы хорошо.

— У меня не было настоящего отца.

— Лучше, чем тот, что был у меня. Он избивал меня до полусмерти. Меня забрали из дома и отправили в приёмную семью. Именно так я в итоге встретила Присциллу, и это почти разрушило мне жизнь, так что…

Единственным звуком был стук дождя по крыше трейлера.

— Тюрьма — это жестоко, — сказала Рейес. — Она много у тебя отнимает. Достаточно посмотреть, в каком состоянии твой отец сейчас, чтобы это понять. Но она правда помогает понять важность второго шанса.

— Я никогда не смогу простить его за то, что он лгал мне о том, кто я.

— Он хороший человек.

Лаки фыркнула.

— Ты, должно быть, не встречала много хороших мужчин в своей жизни.

— Он был добр ко мне, когда никто больше не был. Он продолжал работать на Присциллу, потому что хотел попытаться обеспечить мою безопасность.

— Я думала, это потому что он пытался оплатить мою учёбу.

— Это было только частью причины.

Ещё тишина, ещё капающий дождь.

— Твой отец рассказал мне про лотерейный билет.

Лаки подняла взгляд.

— А, — сказала она. — Теперь понятно, почему ты так добра ко мне.

Рейес рассмеялась.

— Правда, Лаки? Ты думаешь, я хочу помочь тебе и быть твоей подругой из-за какого-то призрачного шанса, что мы правда найдём эту Глорию, которая украла твой билет, и получим его назад? — Она покачала головой, всё ещё смеясь. — Ты понимаешь, что я рискую потерять, если меня поймают с тобой, беглянкой? Само пребывание здесь с тобой — прямое нарушение условий моего досрочного освобождения. Отвезти тебя на автовокзал на днях — это тоже был для меня большой риск. Не говоря уж о том, что Присцилла, вероятно, попытается меня убить, когда узнает. У меня тогда даже понятия не было про билет, разве нет? Тебе придётся когда-нибудь научиться просто доверять людям. Это избавит тебя от кучи боли.

— Ну да. Учитывая, что случилось со мной в последние несколько раз, когда я решала кому-то доверять.

— Может, тебе нужно позволять людям доказывать себя делами, а не только словами.

Лаки хотела разозлиться, но обнаружила, что у неё больше нет на это сил. Она знала, что была резкой и несправедливой.

— Прости, — сказала она. — Тебе не нужно было приезжать и забирать меня, а ты это сделала. — Она вздохнула. — Спасибо за это.

— Не за что. Люди заслуживают второго шанса. И третьего. Все ошибаются. Если бы мы никогда не прощали, все были бы одиноки.

— Я и так одна.

Дождь прекратился, и в маленькой комнате стало тихо. Лаки провела указательными пальцами под глазами, собирая все скопившиеся там слёзы. Вытерла их о джинсы.

— Не одна, — сказала Рейес.

— Думаю, пора мне просто сдаться властям.

— Нет, — сказала она. — Ещё рано. У меня есть подруга, с которой я познакомилась по работе, — частный детектив в Нью-Йорке. Она мне обязана. Можем поехать туда завтра утром.

— Зачем?

— Посмотреть, сможет ли она помочь тебе выследить Глорию. И пропавший билет. Нельзя просто сдаваться. Ещё слишком рано. Плюс — у Джона была идея, что он может отвезти тебя в церковь, где тебя оставили. Может, это поможет. Может, там кто-то знает ответы?

Лаки не была уверена, что это хоть чем-то поможет. Но всё же согласилась на план Рейес.

Медленно, неизбежно, пока они ехали, горы уступали место холмистым равнинам, потом домам и большим магазинам, деревьям, которые становились скорее чахлыми, чем величественно-зелёными.

— Не против, если включу радио? — спросил Джон Рейес. Лаки ещё не говорила с ним в то утро. Она едва могла смотреть ему в глаза. А он вёл себя так, будто ничего не случилось, что заставляло Лаки задуматься, не забыл ли он весь тот разговор у реки. Можно ли злиться на кого-то за то, что он забыл, что сделал? Упадок Джона был неоспорим. У него бывали моменты ясности, но растерянность была частой и глубокой.

— Что хочешь, — сказала Рейес.

Джон покрутил каналы, пока не нашёл матч «Янкис».

Лаки подняла руку и коснулась креста на шее. Они были в городском трафике, когда комментатор Джон Стерлинг прокричал: «Пооооооооо, победа «Янкис»!» Джон вскинул кулак и сказал:

— Ну надо же, а?

Лаки поймала себя на улыбке, рефлексе из другого времени и места.

Джон улыбнулся ей в зеркало заднего вида. Он тоже вернулся во времени.

Лаки смотрела в окно. Они уже приближались, Рейес сбавляла скорость.

Рейес припарковалась и выключила машину.

— Мы на месте, — сказала она. — Подожду в машине с собакой.

Церковь Святой Моники была реликтом, зажатым среди многоквартирных домов и высоток; её шпили выглядели как воздетые в святом рвении руки, которых внизу уже никто не замечал. Бетти сидела на заднем сиденье машины; она высунула голову над сиденьями и лизнула руку Лаки, подбадривая.

— Кажется, я вспомнил её имя, — сказал Джон. — Монахиня, что была там в ту ночь, когда я тебя нашёл. Что-то Джин. Может, Мэри Джин? Зайдём и спросим Мэри Джин.

Они вышли из машины. Подошли к ступеням, и Джон остановился.

— Лаки, — сказал он, указывая вниз. — Прямо здесь. Здесь я тебя нашёл. Было холодно, ты плакала, и я подумал, что ты чудо.

— Нет. Не могу. — Лаки быстро прошла через ступень, стараясь не представлять мать, которая просто оставила её там, на холоде, в темноте, плачущую и одинокую.

Внутри церкви воздух был прохладным. Пахло деревом и пылью. Лаки вытянула шею, чтобы посмотреть на витражи и сводчатые потолки. Джон прошёл мимо неё и направился к передней части церкви. Лаки наблюдала, как он подошёл к столу, заставленному свечами, все выстроены в ряд в прозрачных красных стеклянных подставках. Он зажёг одну из свечей и склонил голову. Откуда он знал, что делать? Это была сторона его, которую она раньше не видела.

Она подошла к передней части, неуверенно. Он протянул ей зажигалку.

— Хочешь зажечь одну? — Она взяла зажигалку и отвернулась.

Как молятся люди — и почему вообще молятся? Если молишься о чём-то, сбывается ли оно? Это как желание? Сколько времени нужно, чтобы оно сбылось? Оно мгновенное, как потереть волшебную лампу джинна? Или требуется время? В прошлом Лаки задала бы эти вопросы Джону. Теперь не могла. Она зажгла свечу, потом ещё одну, и ещё. Она смотрела вниз на все эти крошечные огоньки, спрятанные низко в своих красных подставках.

— Лаки, люди зажигают эти свечи, чтобы вспомнить тех, кого потеряли, — сказал Джон.

Она подумала о Кэри и пожелала, чтобы он не страдал, что бы он ни сделал. Зажгла свечу.

Она подумала о матери, которая оставила её на ступенях этой церкви. Зажгла ещё одну.

Она подумала о том факте, что мужчина, которого она считала своим отцом, был для неё никем. Зажгла ещё одну.

Лотерейный билет. Последний огонёк.

Потом задула их все.

— Лаки! — прошипел отец. — Так нельзя! Это… это… — Движение позади них. Монахиня шла по проходу к ним.

— Здравствуйте? — звала она. — Что вы делаете?

Лаки думала, что они одни, но, очевидно, нет.

— Мне так жаль, сестра, — начал Джон.

Монахиня остановилась. Она была всего в нескольких футах перед ними.