— Папа. Пожалуйста, неужели обязательно? Одной лжи мало?

Он укладывал галстук перед зеркалом, но теперь обернулся к ней, озадаченный.

— Мы здесь всего на неделю. Потом уедем, как всегда, и ты её больше никогда не увидишь. Она тебе не подруга. Это наша работа! Помни: сейчас у нас деньги есть, но удача переменчива. А деньги не вечны. Я потратил чёртову уйму на эту неделю.

Лаки поникла. — Ты же сам сказал — это отпуск! Сказал, что только отдыхаем!

Отец вздохнул и присел рядом с ней на кровать. — Когда возможность сама идёт в руки — надо брать, малышка. Иначе её возьмёт кто-то другой. Думал, я тебя этому научил. Нельзя расслабляться — ни в минуту веселья, особенно в минуту веселья. Давай, шевелись. Причешись и вытри лицо. Нас ждут внизу.

На следующее утро Лаки сидела у бассейна, опустив ноги в воду. Бетон скрёб бёдра. Стеф плюхнулась рядом, и Лаки повернулась, пытаясь запомнить её — чтобы никогда не забыть. Волосы Стеф рассыпались по плечам. Веснушки на носу, кривоватая ухмылка — но сейчас она не улыбалась.

— На следующей неделе школа, — уныло сказала Стеф, опуская ноги в воду рядом с Лаки. — Лето почти кончилось. Не верю.

Лаки искала ответ, но Стеф вдруг что-то вспомнила и смутилась. — Прости. Тебе же не в школу. Тебя учат дома. Потому что ты…

В ту минуту Лаки почувствовала это по-настоящему: больна. Ей было плохо — от мысли о том, что она притворяется больной перед человеком, которого должна воспринимать как «жертву», а хочет называть подругой. Настоящей. Ей было плохо по всему телу — словно у неё и вправду была та редкая болезнь крови, которой болела якобы погибшая мать, которую она на самом деле никогда не встречала.

— Я не больна, — сказала Лаки. Слова жгли горло. Неужели она и вправду собиралась предать отца, нарушить его версию? Им придётся уехать из отеля. Немедленно. Она никогда больше не увидит Стеф. Но всё равно. Скоро она в любом случае её не увидит — и, что хуже, её предполагаемая подруга запомнит Лаки, запомнит это — на всю оставшуюся жизнь.

— Папа просто так говорит, — продолжала Лаки, уставившись прямо в солнце, желая, чтобы оно выжгло ей глаза. — Я не больна. Я здорова. Со мной всё хорошо.

Стеф повернулась. Протянула руку и положила поверх руки Лаки. — Правда? — спросила она.

— Правда, — ответила Лаки.

Стеф на мгновение задумалась. Потом сказала: — Всё в порядке.

— Нет, — сказала Лаки, и теперь она плакала. — Не в порядке.

— Понимаю. Ты хочешь притвориться, что здорова, — тогда и будешь здорова. Я слышала, как мама говорила по телефону с банком. Это должно быть сюрпризом, но она собирается дать твоему папе деньги на процедуры. Ты поправишься. Разве не здорово?

У Лаки потемнело в глазах. — Твоей маме не стоит этого делать…

— Ах, Энди. Всё хорошо, у нас много денег. Ты сможешь ходить в школу. Может быть. — Лаки почувствовала, как слёзы текут по щекам к подбородку — кап, кап — на ключицы. — Может быть, вы переедете поближе ко мне, в Бельвью, и мы будем жить рядом. Я знаю, маме бы это понравилось. Ей очень хочется снова увидеть твоего папу. И мы будем ходить в одну школу, и всё будет просто идеально. А может быть… — она уже держала Лаки за руку, — наши родители поженятся. И мы станем сёстрами. Ну же, представь себе!

Лаки отвела взгляд от солнца, поморгала до тех пор, пока мир не вернулся к резкости, уставилась в воду бассейна — на их ноги под ней, рядом, бок о бок. Стеф тоже надела ей колечко на палец; их одинаковые кольца поблёскивали в волнах. Ноги-сёстры.

— Кто знает, — сказала Лаки, отнимая руку от руки Стеф, чтобы растереть щёки до сухости. Но Стеф подняла руку и снова поймала её.

— Я знаю, — сказала она. — Знаю, что у тебя всё будет хорошо. Однажды всё будет так, словно эта редкая болезнь просто… исчезла.

— Да, однажды, — сказала Лаки. — Именно так всё и будет.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В глубине «Белладжо» Лаки нашла взглядом Кэри — тот стоял, прислонившись к дальней стойке бара, и наблюдал. Она подмигнула ему, потом снова посмотрела на свои карты. Соперник слева от неё — парень настолько юный, что у него на подбородке были прыщи — сделал ставку в игре в техасский холдем.

— Двести.

Она притворилась, что напряжённо думает. Звуки казино поднимались вокруг: музыка, звон стекла, смех, чей-то возглас.

— Я повышаю до трёхсот, — ответила она. Прыщавый едва сдержал смешок.

— Мэм, это незаконное повышение, — сказал крупье. — Ставку нужно удвоить.

— Правда? Ну, тогда удваиваю.

— Четыреста, мэм?

— Именно.

Крупье обратился к невзрачному мужчине средних лет справа от Лаки. Тот был в обручальном кольце, но пялился на неё с самого начала и не скрывал этого. Он тоже повысил, потом попытался заглянуть в вырез её платья. Лаки притворялась, что слишком недалека, чтобы заметить. Четвёртый игрок — мужчина в мешковатом пиджаке — спасовал. Прыщавый тоже.

— Я тоже пасую, наверное, — сказала Лаки, перебрасывая рыжие кудри через плечо. Она чувствовала на себе взгляд Кэри с другого конца зала. Позволила себе снова встретиться с ним глазами; уголок рта приподнялся в тайной улыбке. Получив новые карты, она прижала их к декольте, загородив обзор соседу. Кэри засмеялся. Это было хорошо. Она надеялась, что он тоже так чувствует. Ради этого она и хотела сюда приехать: чтобы оба нашли дорогу друг к другу до отъезда.

— Мэм? Карты на стол, пожалуйста.

— Ах, простите. Забыла и это правило. — Лаки положила карты на стол и улыбнулась мужчине.

Мужчина в мешковатом пиджаке сделал колл до флопа. За последний час он повышал лишь однажды. Это означало, что у него крупная карта — впрочем, это ничего не меняло. Когда подошла её очередь, она повысила до шестисот, кивнув с таким видом, будто гордилась тем, что наконец разобралась в правилах.

— Двадцать пять сотен, — сказал прыщавый.

Мужчина средних лет уравнял ставку прыщавого, и мужчина в мешковатом пиджаке тоже.

— Я иду ва-банк, — сказала Лаки, поглядывая на Кэри. Но он разговаривал с каким-то мужчиной у стойки, склонившись к нему, с напряжённым выражением лица. Укол страха, шёпот в ухо. Кто это?

— Простите? Алло? — Прыщавый наклонился, сощурился. — Вы блефуете?

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, сложив руки перед собой. — Не могу же я вам это сказать.

Он пожал плечами. — Пас, — сказал он. Двое других тоже спасовали.

Крупье кивнул Лаки и подвинул к ней фишки — на девять тысяч долларов. Банк был её. Кэри снова стоял один, прислонившись к стойке и глядя вдаль.

— Ладно, — сказал прыщавый. — Покажите ваших тузов, если вы не блефовали.

— Я же не говорила, что не блефую. — Лаки встала, перевернув карты. Карты были ужасные: пятёрка пик, десятка бубей. Она посмотрела на свой выигрыш, потом половину подвинула крупье в качестве чаевых — тот заморгал от изумления — а остаток — прыщавому. — Удачи. Было здорово. Спасибо всем. — Игроки смотрели, ошарашенные, пока она поворачивалась и направлялась к бару.

— Эй, надо было оставить фишки себе, — сказал Кэри, когда она подошла. — Ты, похоже, много выиграла.

— Зачем? Завтра уезжаем. На нашем счёте на Доминике денег хватает. Пришлось бы показывать удостоверение личности, чтобы обналичить. К тому же это было ради удовольствия. Видела бы ты их лица! Оно того стоило.

Выражение его лица было трудно прочитать. Это, осознала она с неприятным чувством, было его покерное лицо.

— Ты в порядке? — сказала она. — Кто это был с тобой?

— А, просто какой-то парень спрашивал, где туалет, — сказал Кэри. Он шагнул ближе. Теперь он смотрел на неё так, как смотрел при первой встрече, когда его взгляд заставлял её чувствовать себя одним из чудес света. — Я так тебя люблю, ты знаешь? Ты всё превращаешь в праздник. Пойдём. — Он потянул её к стойке. — Ты права. Мы богаты. И нам нужно это отметить. Бутылку Dom 85-го, пожалуйста, — сказал он бармену.