— Как чудесно. Настоящее сокровище — семья. У меня сын, но мы надеемся на второго.

— Да, ну… — Лаки отвернулась от окна, взяла себя в руки. — Я подумываю о третьем, но тогда, пожалуй, мама съедет, а я очень на неё рассчитываю с детьми.

— О, как это было бы замечательно, — сказала Стефани. — Моя мама всё ещё работает, так что днём с сыном ей не помочь — но она сидит с ним, пока муж на работе, как сегодня вечером.

Лаки хотела спросить, почему Дарла ещё работает. У них было столько денег когда-то. Но вспомнив тот дом, ту машину — поняла: этого никогда не хватает на всю жизнь. Особенно после того, как мошенник изрядно проредил твой банковский счёт, уезжая.

Лаки прочистила горло. — Сколько здесь спален, вы говорили?

— Три плюс кабинет. Вот, смотрите. — Стефани провела Лаки по коридору в спальню, выкрашенную в тёмно-синий с ярко-зелёными акцентами, с вымпелами футбольных команд на стенах.

— Мой сын был бы в восторге, — сказала Лаки, боль от прежнего отступила, фокус вернулся к образу, который она выстраивала. — Он фанат «Сихокс».

В улыбке Стефани Лаки узнала ту девочку, которую знала. — Я пыталась убедить хозяев покрасить эту тёмную стену, но они отказались. Сказали, просто нужно найти правильного покупателя.

— Можно посмотреть спальню хозяев?

Пока Стефани шла впереди, она говорила о новом ковровом покрытии, о паркете в спальнях, о бра на стенах. Лаки видела, что та воодушевляется: думает, что нашла идеального покупателя для этого дома. Хватит. Давать ей нечего — пока что.

— Послушайте, — сказала Лаки. — Дом замечательный — но я только что поняла, что мне надо идти. Уже поздно, а мне нужно забрать детей от подруги, потому что мама на занятиях по плаванию. Так заболталась, увидев этот дом, когда проходила мимо, — всегда им любовалась, увидела знак «Продаётся». Он идеален для моей семьи. Вы правы — чувствую, что судьба. И хочу посмотреть ещё раз, но сейчас… не могу задержаться.

— Судьба? — Стефани наклонила голову. — Кажется, я не говорила этого слова.

Лаки уже пятилась из комнаты. — Я позвоню. Приведу мужа и детей. Увидимся скоро, спасибо за ваше время, до свидания.

Январь 1999

САУСАЛИТО, КАЛИФОРНИЯ

В год, когда Лаки исполнилось семнадцать, её отец выиграл «плавучий дом» в новогодней покерной партии в Палм-Спрингс. Когда они с отцом добрались до Саусалито, где была пришвартована лодка, оказалось, что это парусник с живой каютой «Каталина» — не первой молодости, тридцать пять футов, и приз так себе: лодка не была мореходной.

— Зато хоть крыша над головой, — сказал Джон, спускаясь по ступенькам и бросая вещевой мешок на кухонный стол. В крошечном жилом пространстве под палубой по одну сторону стола была скамья, за ней — полка. Над столом висела люстра в форме фонаря; под скамьёй прятался поржавевший ледник. Раковина была, но не работала. Стояли электрическая плитка и чайник. Спальня представляла собой каюту с текущими иллюминаторами; плесень ползла по швам матрасов на двух длинных диванах.

Лаки немного огорчилась, осматривая всё это. Дело было не только в запустении. Здесь не было никакой приватности, а она, всё больше приближаясь к взрослости, тосковала по ней.

— Нет ли у вас штопора? — крикнул кто-то с соседней лодки.

Дом. Отец вышел на палубу; она открыла рюкзак и начала расставлять книги на кухонной полке. Поставила последнюю и потянулась глубже. Отец просунул голову в дверь, и она быстро застегнула рюкзак. — Солнце садится, — сказал он. — Красиво. Правда, чуть прохладно. Возьми свитер.

— Буду через минуту. — Она положила рюкзак на один из диванов, больше ничего не распаковывая.

Когда она вышла, он обернулся к ней. — Слушай, малышка? Комната твоя. Я буду спать на кухонной скамье или на палубе, когда потеплеет. Ты молодая женщина. Знаю, тебе нужно немного приватности.

— Всё в порядке, — сказала Лаки.

— Нет, не в порядке. Позволь мне сделать это для тебя.

— Папа, правда хорошо.

Он замолчал и уставился на залив Сан-Франциско. — Может, это и есть оно, — произнёс он наконец. Вода теперь была серебряной, небо над ней — задумчиво-синим с безвкусными розовыми разводами. Плавучие домики теснились вдоль залива яркими гроздьями. Лаки смотрела в волны, бившиеся о борт лодки, и ей показалось — вот блеснул морской лев: улыбнулся ей на миг и нырнул вглубь. Пахло жареным мясом, слышался тихий смех с соседней лодки. Может, это и есть оно…

— Это, конечно, не тот дом мечты, который я тебе всегда обещал. Но хорошо ведь, правда?

— Очень хорошо, папа.

Мимо них скользнул парусник и пришвартовался. С него донёсся детский голос: — Мама!

Почему у меня такие зелёные глаза и такие рыжие волосы? Кто моя мать? Где она?  Лаки задавала себе эти вопросы постоянно — но вслух больше не произносила, потому что отец не отвечал. Лаки видела матерей и дочерей на улице и понимала: не всегда, но нередко — мать это что-то мягкое, надёжное, прекрасное. У неё этого не было. И она тосковала по этому.

Она подумала об украденном, спрятанном в рюкзаке: дискмен, модные часы, серёжки-подвески. Зачем она скрывала это от отца? Он знал, что она ворует, и не возражал. Но эти вещи казались ей только своими. Она не хотела, чтобы он видел, кем она на самом деле хочет быть.

Но кое-что она скрывала ещё — и пора было это открыть.

— Знаю, что я не училась в школе много лет — с тех пор как мы жили с… когда были в Бельвью, — начала Лаки. — Но я занималась самостоятельно. Не отставала. Хочу проверить, достаточно ли этого. Хочу сдать экзамен на аттестат о среднем образовании — и потом, если хорошо сдам, вступительные в колледж. И потом… хочу поступить в колледж.

Отец медленно кивнул. Похоже, не удивился. — Ты хорошо всё обдумала.

— Я только об этом и думаю в последнее время.

— И, наверное, то, что ты прячешь в рюкзаке — это ещё книги.

— Да, — солгала она.

— Незачем было это скрывать. Понимаю. Всё хорошо. Я займусь делами. Ты сосредоточься на учёбе.

— Могу по-прежнему раз в неделю сидеть у таро, на набережной?

— Нет, нет. Это мелочёвка. Если ты собираешься идти в колледж, мне нужны серьёзные деньги. Не беспокойся об этом. Как я сказал — разберусь.

Она не могла поверить, что всё так легко. Была уверена, что он откажет, рассердится — скажет, что нельзя ей просто так сложить с себя роль его партнёра. Но он казался спокойным. И теперь она собиралась делать самостоятельные шаги к обычной жизни. Учёба — значит, школа. Дипломы и работа.

Отец повернулся на крошечной палубе. — Это место чувствуется как место возможностей, — сказал он.

И впервые Лаки была вынуждена согласиться.

Джон устроился в ресторан морепродуктов «Сэндбар» — легендарное место над берегом, усыпанным устричными раковинами, мерцавшими, как брошенные сокровища. Назвался Джонни Старром, сказал, что мечтал стать актёром — в это легко верилось, учитывая его внешность, не терявшую привлекательности даже при потёртых краях одежды. И его с дочерью Алейной переехали сюда из Лос-Анджелеса ради более тихой жизни после того, как любимый дядя умер и оставил ему лодку.

Был ещё несезон, но у ресторана имелась постоянная клиентура — руководители компаний и местные политики. Деньги там можно было делать, говорил Джон Лаки, — и, насколько она понимала, речь шла только о чаевых. Он работал на честной работе. Она сидела на палубе, укутавшись в свитера, занималась, а он уходил на смену. Может, он и был прав. Может, это и было оно. Их дом.

Оглядываясь на это время потом, она вспоминала его как одно из самых счастливых в своей жизни.

По вечерам отец возвращался с пакетами объедков из ресторана — в основном сэндвичи, омлеты, картошка и салаты, но иногда прятал под листом масляного салата пару креветок, крабовый кейк, горку варёных манильских моллюсков или роскошный гребешок на подушке из пасты. Он считал чаевые, пока они ели, потом прятал деньги в металлический ящик в трюме лодки. Она понимала, что на университетскую плату этого не хватит.