У меня был выбор. Марк был прав. Я могла бы уйти. Могла бы бросить всё, забрать свои наработки и начать с нуля. Достоинство — это не только умение держать удар. Это умение вовремя уйти с ринга.

Но я не могла. Не из-за Артёма. И даже не из-за «Речного».

Я должна была довести этот счет до конца.

— Спасибо за кофе, Марк, — я поставила кружку на стол. — Мне пора.

Он кивнул. В его взгляде не было обиды — только понимание.

— Заходите, когда захотите… просто помолчать.

Я вышла из ординаторской. Сумка с ноутбуком всё ещё была тяжёлой, но теперь эта тяжесть не давила — она давала опору.

Я подошла к палате Артёма. Остановилась у двери, поправляя волосы.

Я не ресурс. Я человек, который держит ключи от этой империи. И я сама решу, в какую дверь их вставить.

Я толкнула дверь.

Артём сидел на кровати. Он больше не выглядел тем беспомощным человеком, каким был в первые дни после аварии. На нём была его собственная рубашка — белая, хрустящая, принесённая отцом. Он смотрел в окно, но, когда я вошла, он резко обернулся.

Его взгляд был странным. Слишком ясным. Слишком внимательным.

— Вера, — сказал он. Его голос не дрожал. — Я ждал тебя.

Я подошла ближе, чувствуя, как внутри снова натягивается струна.

— Как ты? — спросила я.

Он не ответил. Вместо этого он протянул руку и коснулся моей ладони. Там, где остались следы от ногтей.

— Почему отец говорит, что я не должен тебе верить? — спросил он тихо. — Почему он говорит, что ты хочешь забрать у меня всё?

Я смотрела на него. На его шрам. На его пальцы на моей коже.

То, что я знала, а он — нет, больше не было моей защитой. Оно становилось нашей общей клеткой.

— А ты, Артём? — я заставила себя не отводить глаз. — Ты сам… кому ты веришь?

Он молчал долго. Слишком долго. А потом он произнёс фразу, которая заставила моё сердце пропустить удар.

— Вера, — он сжал мою руку. — Ты когда-нибудь меня ненавидела?

Я замерла. В тишине палаты этот вопрос прозвучал как выстрел.

Глава 9

Глава 9

Я смотрела на него и не могла дышать. В тишине палаты мой собственный пульс грохотал в ушах, как тяжёлые шаги по пустому коридору.

Ненавидела ли я его?

О, я ненавидела его каждую секунду последних трёх лет. Я ненавидела его, когда смотрела на белую полоску на безымянном пальце. Когда подписывала документы как «финансовый директор», стараясь забыть, что когда-то была просто «женой». Я ненавидела его за то, что он сделал мою любовь лишним расходом, который нужно оптимизировать.

— Ненависть — это слишком просто, Артём, — мой голос прозвучал как наждак по стеклу. — Это было бы слишком легко для нас обоих.

Я не убрала руку. Его кожа была тёплой. Слишком тёплой для призрака, который вернулся, чтобы мучить меня своей нежностью.

Артём не отводил глаз. В его взгляде не было той самоуверенной брони, которую он носил как дорогой костюм. Там был только туман и отчаянная попытка за него ухватиться.

— Я чувствую, что здесь, в этой комнате, висит что-то тяжёлое, — он сжал мою ладонь крепче. Его пальцы переплелись с моими. — Что-то, что ты носишь одна. Отец говорит… он говорит, что ты ждёшь момента, чтобы ударить. Что ты всегда была такой. Расчётливой.

Я горько усмехнулась.

Расчётливой.

Я считала его налоги. Я вытягивала его холдинг из кассовых разрывов, пока он тратил время на «новые проекты». Я была его опорой. Его тылом.

Ресурсом.

— А ты, Артём? — я подалась вперёд, сокращая расстояние. — Ты помнишь меня такой? В той однушке на Профсоюзной, когда у нас была одна подушка на двоих и пустой холодильник… я тоже была расчётливой?

Он замер. Его зрачки расширились. Я видела, как он пытается пробиться сквозь стену, которую возвела в его голове травма.

— Нет, — выдохнул он. — Там была только ты. И я помню… помню, как ты смеялась. Здесь ты не смеёшься, Вера. Никогда.

Мне стало больно. Так больно, что захотелось закричать. Но я только сжала губы.

— Здесь не над чем смеяться, — отрезала я.

Я подняла руку и коснулась его лица. Мои пальцы скользнули по щетине, поднялись выше, к самому виску. Там, под тонкой кожей, белел свежий шрам — след от удара, который стёр из его памяти всё моё горе.

Я прикоснулась к шраму. Почти невесомо.

Артём закрыл глаза. Он подался навстречу моей руке, как изголодавшийся человек к хлебу. Мы были так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. Это был тот самый момент, которого я боялась и которого жаждала.

Наше первое настоящее касание. Без врачей. Без свидетелей.

— Я помню только, что люблю тебя, — прошептал он мне в самые губы. — Больше ничего не имеет значения. Пусть он говорит что угодно. Я верю тебе.

Внутри меня что-то надломилось. Ледяная броня, которую я ковала три года, пошла трещинами. Мне захотелось поверить. Захотелось упасть в эту его новую, чистую любовь, как в омут.

Но нож памяти — старый, зазубренный — всё ещё лежал у меня в ладони. Я держала его за лезвие. И пока держала, не могла разжать пальцы даже ради этого касания.

Но в ту секунду, когда я прижала ладонь к его виску чуть сильнее, Артём вздрогнул.

Его тело под моими руками внезапно стало каменным. Я почувствовала, как по его плечам прошла судорога. Дыхание Артёма оборвалось, став рваным, тяжёлым.

— Артём! — вырвалось у меня резко, само собой.

Он открыл глаза.

И на мгновение это был не мой Артём.

Взгляд стал прозрачным, ледяным. Зрачки сузились в точки. На меня смотрел человек, который два года назад швырнул мне в лицо бумаги о разводе и велел «не устраивать сцен». Это был взгляд хищника, который оценивает угрозу.

Я отпрянула.

— Артём? — мой голос дрогнул.

Он моргнул. Один раз. Другой. Туман вернулся, но в глубине глаз всё ещё дрожало эхо той, другой личности. Он схватился за голову, впиваясь пальцами в бинты.

— Что это было… — прохрипел он. — Вера… я… я что-то увидел. Ты стояла… нет, не ты. Я видел себя.

Он тяжело дышал, глядя в пустоту.

— Это острова памяти, Артём, — я заставила себя говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Марк предупреждал. Они будут возвращаться. Фрагментами.

— Это было… холодно, — он поднял на меня глаза, и в них был настоящий ужас. — Я был холодным. Почему я так на тебя смотрел?

Я не успела ответить.

Дверь палаты распахнулась без стука.

Виктор Павлович вошёл так, словно владел этим зданием. Он не кричал, не возмущался. Он просто принёс с собой запах дорогого табака, который мгновенно вытеснил из комнаты все остатки нашей близости.

Я выпрямилась.

— Виктор Павлович, — я кивнула, возвращая на лицо маску. — Мы не ждали вас так рано.

Свёкор проигнорировал меня. Он подошёл к кровати сына и положил тяжёлую руку ему на плечо. Я видела, как Артём невольно сжался под этим жестом.

— Артём, сынок, — голос Виктора Павловича был вкрадчивым, почти нежным. — Я пришёл сказать, что экспертиза закончилась. Психиатры… они решили, что ты вполне дееспособен.

Я затаила дыхание. Это была победа. Моя победа. Ирина не соврала — СПЭ не нашла расстройства. Значит, опеки не будет. Значит, голос Артёма принадлежит ему самому.

Я посмотрела на Артёма, ожидая увидеть облегчение.

Но Виктор Павлович не закончил.

— Это хорошо, — продолжал свёкор, не сводя глаз с сына. — Теперь ты можешь сам принимать решения. И сам увидеть, кто был рядом с тобой все эти годы ради любви, а кто — ради того, что лежит в этом сейфе.

Он вытащил из внутреннего кармана пиджака папку. Тонкую. Синюю.

Я узнала её мгновенно.

— Что это? — спросил Артём. Он всё ещё был бледным после вспышки памяти.

— Это документы из суда, — Виктор Павлович положил папку на колени сыну. — О разделе нашего имущества. О тех акциях, которые твоя жена требовала отдать ей ещё до того, как ты пришёл в сознание. Она очень торопилась, Артём. Боялась, что ты вспомнишь… правду.