— Артём! — голос отца разрезал тишину, как тупой нож.

Виктор Павлович поднялся. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас пошло пятнами. Он попытался улыбнуться. Это была та самая улыбка, которой он одобрял мои «правильные» решения. Решения, которые убивали во мне всё живое.

— Сынок, ты не должен был... Врачи же говорили. Тебе нужен покой.

Он шёл ко мне, раскинув руки, будто хотел спрятать меня от всех этих людей в дорогих костюмах. От Веры. От правды. Он хотел снова засунуть меня в тот туман, где я был удобным наследником с пустыми глазами.

— Я всё вспомнил, отец, — сказал я.

Мой голос прозвучал хрипло, но ровно. Я слышал, как за столом кто-то из инвесторов громко выдохнул. Вера вздрогнула. Её пальцы, сжимавшие край стола, побелели ещё сильнее.

Отец замер в двух шагах. Он быстро оглянулся на совет, на Алису, которая застыла у окна, как побитая собака. Потом снова на меня. В его глазах мелькнула искра — та самая, инстинктивная. Поиск лазейки.

— Конечно, — быстро заговорил он, понизив тон. — Конечно, ты вспомнил. И ты теперь понимаешь, как тебя подставили. Все эти схемы... эта женщина, Алиса... Она ведь специально, Артём. Медовая ловушка. Тебя использовали, сынок. Ты был жертвой. Ты просто запутался, а Вера воспользовалась твоей слабостью, чтобы...

Я смотрел на него и чувствовал тошноту. Он предлагал мне спасение. Золотой мост. «Скажи, что это не ты. Скажи, что тебя обманули. Вернись под моё крыло, и мы всё замнем».

Я перевёл взгляд на Веру. Она смотрела на меня в упор. В её глазах не было надежды. Там была только готовность к последней битве. Она верила отцу. Она верила, что я сейчас ухвачусь за эту ложь.

— Никто меня не использовал, — отчеканил я.

Я повернулся к председателю совета. Тот сидел, вцепившись в папку, и переводил взгляд с меня на отца.

— Моё имя — Артём Викторович Астахов. Я — акционер этого холдинга. У вас есть заключение экспертизы. Я дееспособен. И я требую зафиксировать моё право голоса. Прямо сейчас.

В зале зашелестели бумагами. Юристы Ирины закивали. Я чувствовал, как за моей спиной закрывается ловушка, которую отец строил годами.

— Мои тридцать пять процентов, — я смотрел прямо в глаза Виктору Павловичу. — Я голосую против сделки по «Речному». Против переуступки активов «Стройинвест-Прайму». Против всего, что ты здесь наворотил.

Отец пошатнулся. Его руки, тяжёлые, властные руки патриарха, вдруг мелко затряслись.

— Ты... ты не понимаешь, что делаешь, — прошипел он. — Ты уничтожаешь компанию. Ты уничтожаешь нас!

— Я уничтожаю твою ложь, — ответил я. — А компанию мы как-нибудь вытянем. Без прокладок и мнимых подрядов.

Я сел на свободный стул. Трость прислонил к колену. Висок стреляло так, что перед глазами плыли круги, но я не позволял себе закрыть глаза. Я должен был договорить.

Я посмотрел на Алису. Она смотрела на меня с вызовом, за которым пряталась пустота.

— Тебя никто не поил зельем, Алиса, — сказал я, и мой голос заполнил каждый угол зала. — И за руку в тот номер тебя никто не тащил. Ты знала, на что шла. Но и я знал.

Я снова повернулся к Вере. Самый сложный момент. Тот, где нельзя солгать.

— Отец прав в одном, Вера. Я вспомнил всё. Я вспомнил ту однушку на Профсоюзной, где мы обещали друг другу никогда не становиться такими, как он. И я вспомнил тот день, когда я назвал тебяресурсом .

Я произнёс это слово, и оно упало между нами, как кусок ржавого железа. Тяжёлое. Уродливое. Моё.

— Это не была «медовая ловушка». Это не был план отца. Это был я. Я сам открывал ту дверь. Я сам выбирал те слова. Я стал тем, кем стал, не потому что меня заставили. А потому что я позволил себе это.

Я видел, как у Веры дрогнул подбородок. Она ждала обвинений, ждала борьбы за акции, ждала холода. Но она не ждала этой правды.

— Я не прошу прощения, Вера. Просить его сейчас, здесь, перед всеми — это значит снова делать тебя инструментом. Снова использовать тебя, чтобы обелить себя. Я просто хочу, чтобы ты знала: я знаю, что я сделал. И я знаю, кем я был.

Я встал. Трость больно впилась в ладонь.

— Сделка отменена. Совет может продолжать, но мой голос зафиксирован. Вера Николаевна остаётся финансовым директором. У неё есть все полномочия для проведения полного аудита.

Я пошёл к выходу. Каждый шаг давался с трудом. Зал молчал. Отец сидел, обмякнув в своём кресле, и казался вдруг очень старым, жалким стариком.

Я остановился у самого края стола, рядом с Верой. Я не прикоснулся к ней. Не имел права.

— У тебя есть выбор, Вера, — тихо сказал я, так, чтобы слышала только она. — Я не слепой. Я видел, как твой врач смотрит на тебя. Ты можешь уйти к нему. Он хороший человек, он не ломал тебя десять лет. Ты имеешь на это право. А я... я просто буду доказывать. Не словами. Делом. Даже если на это уйдёт ещё десять лет.

Я вышел из зала, не оборачиваясь. Я слышал, как за спиной Ирина начала что-то говорить про протокол, как зашумели инвесторы. Я шёл по коридору, мимо панорамных окон, за которыми Москва горела холодным октябрьским золотом.

Я дошёл до лифтов, когда услышал быстрые шаги. Знакомый ритм.

Я обернулся. Вера стояла в нескольких метрах. Её волосы выбились из пучка, дыхание было сбитым. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.

— Артём! — позвала она.

Я замер, привалившись к стене.

— Зачем? — спросила она. Голос дрожал. — Зачем ты это сделал? Чтобы спасти холдинг? Или чтобы я снова тебе поверила?

Я посмотрел на неё. В груди всё сжалось так, что стало трудно дышать. Это была моя жизнь, которую я сам превратил в руины.

— Я сделал это, потому что это единственное правильное решение, которое я принял за три года, — ответил я. — А ради чего именно...

Я замолчал, глядя в её глаза.

— Ты пришёл туда ради компании, Артём? — она сделала шаг вперёд. — Или ради меня?

Глава 16.

Глава 16.

Я смотрела на него. Долго. Слишком долго для женщины, которая три года училась дышать без этого человека.

Лифт за моей спиной тихо звякнул, открывая створки. Пустое нутро кабины залило коридор мертвенным светом. Артём не шевелился. Он прислонился к стене, тяжело опираясь на трость, и в его глазах я видела ту самую нежность из нашей однушки.

Ту нежность, которую он забыл. И которую теперь вернул вместе с грязью, изменой и моим разбитым лицом в зеркале.

— Ради компании? — повторила я свой вопрос.

Голос не дрожал. Я гордилась этим. Каждой буквой, которая выходила из меня ровно, как цифры в годовом отчёте.

— Ради тебя, Вера, — выдохнул он.

Я закрыла глаза. На секунду мне захотелось шагнуть вперёд. Ткнуться лбом в его плечо. Почувствовать запах его парфюма — дорогого, мужского, надёжного. Сдаться.

Но я помнила другое. Я помнила, как он застёгивал запонки в то утро.

— Ради меня ты должен был вспомнить раньше, Артём, — сказала я. — До того, как я научилась жить в пустоте.

Я шагнула в лифт. Он дёрнулся, будто хотел пойти за мной, но трость соскользнула по гладкому мрамору. Он остался стоять.

— Вера!

— Мне нужно время, — я нажала кнопку первого этажа. — Неделя. Не звони мне. Не ищи. Если твоё «делом» — не просто слова, ты справишься.

Створки поползли друг к другу. Последнее, что я увидела — его бледное лицо и шов на виске. Мой нож памяти больше не был только моим. Теперь он резал нас обоих.

Следующие семь дней Москва казалась мне декорацией к чужому фильму.

Я работала. Много. Вгрызалась в документы «Речного» так, будто от этого зависела моя жизнь. Хотя, наверное, так оно и было.

Ирина звонила каждый вечер.

— Виктор Павлович отстранён, — сообщила она на третий день. Голос подруги звенел от сдержанного торжества. — Совет проголосовал единогласно. Миноритарии отозвали свои претензии к тебе. Они напуганы, Вера. Когда Артём выложил карты на стол, они поняли, под кого их подставляли.