Я смотрел на свои руки. Большие. Жилистые. Сбитые костяшки. Я не узнавал их. В моей памяти, той, что осталась со мной, я был другим. Мягче. Проще. Я помнил, как этими руками я обнимал Веру в нашей первой квартире на Профсоюзной. Там пахло жареной картошкой и дешевым стиральным порошком. Там было тепло.

Теперь было холодно.

Холод шел изнутри. Он поднимался от самого живота, затапливал грудную клетку, оседал инеем на языке. Отец сказал, что она расчетливая. Сказал, что ей нужны мои акции. Что она манипулирует мной, пока я слаб.

Я хотел закричать, что это ложь. Но у меня не было аргументов. Моя память за последние три года была выжженной пустыней. Черным пятном. Пустотой. И в этой пустоте слова отца прорастали ядовитыми сорняками.

Я дотронулся до шрама на виске. Кожа там была тонкой, как пергамент. Под пальцами пульсировала жилка. Боль была тупой, изматывающей. Она напоминала о том, что я — инвалид. Не только физически. Я — инвалид сознания. Часть моей жизни просто стерта.

Я взял телефон. Экран обжег глаза ярким светом. Два пропущенных от Веры.

Я не ответил.

Я боялся. Боялся услышать ее голос и не понять, кто она мне на самом деле. Прекрасная незнакомка из прошлого или враг, затаившийся в настоящем? Мое тело тянулось к ней. Мои плечи все еще помнили тепло ее рук в зале реабилитации. Ту судорогу, что прошила меня насквозь.

Но разум... разум повторял слова отца.

Я открыл мессенджер. Переписка с Алисой. А. Ковач. Сотни сообщений. Смайлики. Фотографии каких-то графиков. И что-то еще. Слишком личное. Слишком близкое.

«Ты обещал, что мы закончим с этим в сентябре». «Я жду тебя в том же месте».

Я читал это как чужой сценарий. Я не помнил этих слов. Не помнил вкуса ее губ. Не помнил, зачем я это делал. И делал ли? Если верить отцу, Алиса была просто инструментом. А если верить Алисе — я забыл «нас».

Я встал. Ноги слушались плохо. Колени дрожали, но я заставил себя дойти до окна. Москва за стеклом была огромной и безжалостной. Огни Сити горели холодным синим пламенем. Там, в этих стеклянных башнях, решалась судьба моего холдинга. Судьба «Речного».

Я чувствовал, как внутри меня шевелится кто-то другой. Тот, прежний Артём. Тот, кто умел отдавать приказы. Тот, кто не сомневался. Этот человек был мне противен, но он был эффективен. Он был щитом против этой неопределенности.

Я снова посмотрел на телефон. Мне нужно было поговорить с ней. Прямо сейчас. Не видеть ее глаз — в них я тонул. Просто услышать голос.

Я нажал «записать сообщение».

Красный кружок мигнул. Мой пульс ускорился. Я слышал, как бьется мое сердце — где-то в самом горле.

— Вера, — начал я.

Мой голос прозвучал низко. Жестко. Слишком ровно. Это был не тот голос, которым я звал ее утром. Это был голос из того видения. Из фрагмента памяти, где я стоял спиной к женщине.

Я замолчал. Пытался сглотнуть ком, вставший в горле. Я хотел сказать что-то нежное. Хотел попросить прощения за то, что потребовал документы. Хотел вернуться в ту однушку на Профсоюзной.

Но слова не шли.

Я мучительно искал определение. Кто она для меня сейчас? Партнер? Жена? Преграда на пути к планам отца?

— Я пытаюсь понять, — сказал я в микрофон, — что происходит. Отец говорит одно. Ты... ты молчишь. Я не хочу верить, что ты здесь только ради долей. Но я не могу просто так все забыть. Это...

Я запнулся. В голове мелькнул образ. Офис. Панорамное окно. Закат заливает стол кроваво-красным. Я сижу в кресле. Вера стоит напротив. Она что-то говорит о чувствах. О десяти годах. О преданности.

А я смотрю на нее и чувствую только скуку. Раздражение. Усталость.

— Это просто бизнес, — сорвалось у меня с языка в реальном времени. — Ты ведь умная, Вера. Ты должна понимать. Ты для меня...

Я искал слово. Оно вертелось на кончике языка. Острое. Гладкое. Привычное. Слово, которым я пользовался годами, чтобы не чувствовать боли.

— Ты просторесурс .

Тишина.

Слово ударилось о стены палаты и вернулось ко мне эхом.

«Ресурс» .

И в этот момент плотина рухнула.

Меня не просто ударило. Меня раздавило. Смело. Уничтожило лавиной образов.

Я увидел все.

Видел, как Алиса входит в мой кабинет в первый раз. Видел улыбку отца за ее спиной. Видел, как я впервые коснулся ее плеча, зная, что предаю. Видел лицо Веры в то утро, когда сказал ей это вслух.

«Веруш, только без сцен. Ты слишком умная, чтобы устраивать драму из-за очевидного.».

Мой собственный голос в голове звучал как приговор. Снисходительный. Барский. Обесценивающий.

Я вспомнил каждое свое слово. Каждую усмешку. Вспомнил, как списывал ее со счетов, как ненужный актив. Как радовался, что она «не делает сцен». Как принимал ее многолетнюю верность за должное.

Память возвращалась кусками, окровавленными и острыми.

Алиса в отеле. Запах ее ванильных духов, от которых теперь тошнило. Разговор с отцом о «Речном». Как мы смеялись над тем, что Вера пытается что-то вскрыть. Моя подпись на документах о разводе. Раздешистая. Уверенная.

Я вспомнил аварию. Свет фар. Визг тормозов. И последнюю мысль — что я так и не сказал ей главного. Не правды. А того, как сильно я ее ненавижу за то, что она заставляет меня чувствовать себя виноватым.

Я стоял у окна, хватая ртом воздух.

Двое в одном теле.

Тот влюбленный дурак, который проснулся в палате, и этот монстр, который жил последние три года. Они не боролись. Они сливались. И то, что получалось в итоге, заставляло меня содрогаться от отвращения к самому себе.

Я не был жертвой. Я не был «инструментом» в руках отца.

Я сам это выбрал.

Я сам произнес это слово. Своим голосом. Своей волей.

Я схватил телефон. Руки тряслись так, что я едва попадал по кнопкам. Я удалил то голосовое сообщение. Мне нужно было набрать ее. Прямо сейчас. Закричать. Сказать...

Что сказать? Что я всё вспомнил? Что я — тот самый ублюдок, от которого она пыталась сбежать?

Я набрал ее номер.

Гудок. Второй. Третий.

«Абонент недоступен. Оставьте сообщение после сигнала».

Этот голос — записанный, ровный — резанул больнее живого. Пискнул сигнал. Я заговорил, торопясь, глотая слова:

— Вера. Я вспомнил. Всё. И я...

В коридоре что-то с грохотом обрушилось. Громкие голоса, крик медсестры. Телефон выскользнул из моих трясущихся пальцев и брякнулся на пол экраном вниз — оборвав запись на полуслове.

Я поднял его. Экран мигнул и погас. Сообщение ушло. Обрезанное. Без главного.

Я смотрел на темный дисплей.

Я вспомнил всё. И теперь я знал, что прощения не будет.

Потому что я сам себя простить не мог.

Глава 13.

Глава 13.

Я сидела в машине. Вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели. На подземной парковке бизнес-центра пахло цементной пылью, старым бензином и моим собственным страхом. Тяжелый, свинцовый запах. Он забивался в легкие, мешал дышать. Бетонный потолок давил. Казалось, если я сейчас не выеду на свет, эти серые плиты просто схлопнутся, похоронив меня вместе с моими графиками, финследами и разбитой жизнью.

Я только что вышла с собрания миноритариев. Это была казнь. Публичная. Тихая. Виктор Павлович размазывал меня по столу ровным, вкрадчивым голосом. Он показывал им мою визу. Тот самый договор со «Стройинвест-Прайм». Сентябрь 2022 года. Моя подпись. Мой приговор. Я видела, как инвесторы отводят глаза. Они не верили мне. Они видели расчетливую бабу, которая подстелила соломку перед разводом. «Ей нужны его акции», — эхом звучал в ушах голос свёкра. Я была для них чужой. Отработанным материалом.«Ресурсом» .

Я бросила сумку на соседнее сиденье. Она свалилась на пол, рассыпав мелочь и ключи. Я не стала поднимать. Тишина в салоне была такой плотной, что я слышала собственное сердце. Оно билось медленно. Глухо. Как будто тоже сдавалось. Я потянулась к телефону. Экран вспыхнул, ослепляя. Один пропущенный. Голосовое сообщение. Артём.