А пока он был беззащитен. И я была его единственной связью с реальностью. Его опорой. Его женой.

— Мы просто... повзрослели, Артём, — я произнесла ложь, которая на вкус была как полынь.

Он вздохнул и откинулся на подушки, не выпуская моей руки.

— Я всё исправлю. Обещаю. Мы начнём заново. Как тогда, в однушке. Только ты и я.

Артём закрыл глаза. Дыхание выровнялось — он снова проваливался в дрёму, уверенный, что я его спасение. Его верная, любящая Вера.

Я осторожно высвободила пальцы из его хватки. Встала. Отошла к окну.

За стеклом стыл серый московский двор. Я смотрела на него и чувствовала ледяной, парализующий ужас.

Потому что знала: эта тишина — временная. Рано или поздно лавина сорвётся.

Что будет со мной, когда он всё вспомнит?

И что будет с ним, когда он поймёт, какого именно человека он забыл в то утро у зеркала?

Глава 2. Артём

Глава 2. Артём

Белое. Слишком много белого. Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Потолок давил на меня стерильной чистотой. В воздухе стоял густой запах антисептиков и чего-то ещё — холодного, металлического.

Голова отозвалась резким толчком. Словно кто-то вогнал раскалённую иглу прямо в правый висок и медленно провернул её. Я невольно поморщился. Рука сама потянулась вверх, но наткнулась на плотную повязку. Бинты казались тяжёлыми, как шлем.

Я попытался вздохнуть глубже, но грудь была стянута тугой невидимой коркой. Каждое движение стоило усилий.

Я повернул голову. Она была там. Сидела в неудобном кожаном кресле у окна. Моя Вера.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри медленно разливается тепло. Странное, почти забытое чувство безопасности. Вера заснула, уронив голову на плечо. Тёмная прядь выбилась из причёски и легла на её бледную щеку. Она казалась такой хрупкой в этом резком свете ламп.

Но что-то было не так.

Я присмотрелся. Лицо Веры изменилось. В моей памяти она была другой — мягче, ярче. Сейчас же её скулы стали острее, а в уголках губ залегла горькая складка. Она выглядела так, словно не спала неделю. Или год. Или целую жизнь.

Я пошевелил пальцами. Левая рука была привязана к капельнице, а правая... правая была свободна. Я осторожно протянул её к ней. Мне нужно было коснуться её. Убедиться, что она настоящая. Что я не один в этом белом безмолвии.

— Вера... — прошептал я. Голос подвёл. Он звучал так, будто я долго кричал в пустоту. Хриплый, чужой обрубок звука.

Она вздрогнула и открыла глаза. Мгновенно. Словно и не спала вовсе, а стояла на посту.

Я ждал улыбки. Тёплого взгляда, от которого всегда становилось легче. Я ждал, что она бросится ко мне, прижмётся, скажет, что всё позади.

Но Вера не шелохнулась. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, и в этом взгляде не было радости. Только застывший, ледяной ужас.

Я не понимал. Совсем.

— Артём? — она подалась вперёд, но тут же замерла. — Ты проснулся. Как ты себя чувствуешь?

Я попытался улыбнуться. — Как будто по мне проехал грузовик.

— Почти, — её голос был ровным. Слишком ровным. — Это была авария, Артём. Серьёзная.

Я нахмурился. Авария? Я не помнил никакой аварии. Последнее, что я удерживал в голове — наш ужин. Мы смеялись. Кажется, мы обсуждали отпуск. Или это было давно?

Я схватил её за руку. Пальцы Веры оказались холодными, как лёд. Она не отстранилась, но я почувствовал, как напряглось её тело. Каждая мышца, каждая жилка. Она сидела рядом, но между нами словно выросла бетонная стена. Прозрачная, но непробиваемая.

— Вера, почему ты так смотришь? — я сжал её ладонь. — Что случилось?

— Врачи говорят, у тебя травма, — она медленно высвободила руку. Сделала это так аккуратно, будто боялась меня сломать. Или боялась моего прикосновения. — Ты многое забыл.

Я замолчал. В голове зашумело. Забыл? Что можно забыть, когда она здесь?

Я закрыл глаза и попытался найти опору. Профсоюзная. Наша первая съёмная однушка. Сквозняк из разбитого окна, который мы затыкали моим старым свитером. Запах дешёвого кофе и её волос — ванильный, сладкий. Мы тогда были так счастливы, что это казалось почти неприличным. Мы строили планы. Мы собирались завоевать этот город.

Я открыл глаза и снова посмотрел на неё. Сейчас на Вере был дорогой, безупречный пиджак. На тумбочке лежал телефон последней модели. Палата выглядела как номер в пятизвёздочном отеле.

Мы завоевали город. Но где-то по дороге мы потеряли нас.

Я посмотрел на её левую руку. Она лежала на колене, тонкая, с аккуратным маникюром.

Пустая.

Я замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро и неровно, толкаясь в рёбра.

— Где твоё кольцо, Вера?

Она непроизвольно спрятала руку за спину. Жест был таким быстрым, почти животным. На безымянном пальце виднелась тонкая, едва заметная белая полоска. След от металла, который носили долго. Очень долго.

— Я... — она запнулась. Её взгляд метнулся в сторону, к окну. — Руки отекли. От нервов. Пришлось снять.

Я чувствовал, что она лжёт. Ложь висела в воздухе, густая и липкая. Я знал Веру десять лет. Я знал каждый её интонационный сдвиг. Когда она говорила правду, её голос был как чистый ручей. Сейчас он был как битое стекло.

Я не стал спорить. У меня просто не было сил. Туман в голове начал сгущаться, накатывая тяжёлыми волнами.

— Марк сказал... — она запнулась, поправляя одеяло. — Твой врач. Он сказал, что память будет возвращаться понемногу.

Я посмотрел на свои руки. Они казались чужими. Слишком ухоженными, слишком крупными.

Я боялся. Впервые в жизни мне было по-настоящему страшно. Мой мозг превратился в огромный заброшенный дом с сотнями комнат. И большинство из них были заперты. Я бродил по тёмным коридорам, натыкаясь на закрытые двери. За одной из них была та авария. За другой — последние три года нашей жизни.

И за какой-то из них, самой дальней и чёрной, скрывалась причина, по которой моя жена не хочет меня касаться.

Я закрыл глаза.

— Я всё исправлю, Вера, — прошептал я, проваливаясь в тяжёлую дрёму. — Мы начнём заново. Как тогда, в однушке. Помнишь?

Она ничего не ответила. Я только почувствовал, как матрас качнулся — она встала и отошла к окну.

Я засыпал, удерживая в памяти образ её лица. Того, старого. Где не было этой ледяной корки. Где была только любовь.

Я верил, что справлюсь. Что туман рассеется.

Тишина. Звенящая. Стерильная.

Я не знаю, сколько прошло времени. Минута? Час?

Шум в коридоре заставил меня снова приоткрыть веки. Тяжёлые, уверенные шаги. Такие не могут принадлежать врачу или медсестре. Так ходит человек, который привык, что перед ним открываются все двери.

Дверь палаты лязгнула и распахнулась.

На пороге стоял мужчина. Высокий, седой, в безупречном тёмном пальто. Его лицо казалось высеченным из гранита. Тяжёлый взгляд мгновенно просканировал помещение, задержался на Вере и, наконец, остановился на мне.

Я узнал его сразу. Это знание было глубже амнезии. Оно сидело в подкорке, в самом позвоночнике.

Мой отец. Виктор Павлович.

— Ну здравствуй, сын, — произнёс он. Его голос был тихим, ровным и давящим, как могильная плита.

Глава 3.

Глава 3.

Виктор Павлович никогда не смотрел на меня первым.

Я для него всегда была частью офисного интерьера. Дорогим кожаным креслом. Функциональной деталью, которая должна работать без сбоев. Он вошёл в палату так, будто пришёл принимать объект, а не навещать сына. Тяжёлый запах дорогого табака и морозного воздуха мгновенно вытеснил стерильную кислинку антисептика.

— Папа... — голос Артёма дрогнул.

Я видела, как он попытался приподняться. Пальцы, только что искавшие мою руку, вцепились в край одеяла. На бледном лице проступило облегчение — такое жадное, что мне стало почти физически больно. Он смотрел на отца как на скалу, которая не даст ему утонуть в этом тумане.