Но правда ударила меня в виски раньше, возвращая зрение. Я осторожно, по одному пальцу, разжала его руку. Моя ладонь была холодной. Его — слишком горячей.

— Тебе нужно поспать, Артём, — сказала я. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно для женщины, которая минуту назад была готова разрыдаться. — Марк сказал, что нагрузки должны быть дозированными.

— Вера…

Я не обернулась. Я уже шла к двери, чеканя шаг. Каблуки впивались в пол.

Тактическое отстранение.

Я выполнила его безупречно. Нас учили этому на тренингах для топ-менеджеров: если ситуация выходит из-под контроля, стань льдом. Замёрзни.

В коридоре я прислонилась спиной к стене. Воздух в больнице был тяжёлым, пропитанным хлоркой и чужой надеждой. Я закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояло лицо Артёма — того, прежнего Артёма, который любил меня в нашей однушке на Профсоюзной.

Но я помнила другого. Того, кто застёгивал запонки и списывал меня со счетов.

Я не имела права на жалость. Жалость в этой семье всегда была предвестником капитуляции. А у меня в сумке лежал график выплат, который не сходился.

Ночная Москва была похожа на микросхему. Огни фар, неоновые вывески, холодный блеск стекла. Я вела машину по набережной, чувствуя, как внутри ворочается тяжёлый, холодный ком.

Справа, за забором из профнастила, высились скелеты «Речного». Наш флагман. Моё детище не меньше, чем Артёма. Я выбивала под этот проект проектное финансирование. Я два года жила в цифрах, сметах и графиках эскроу-счетов.

Сейчас стройка казалась кладбищем. Огромные краны замерли в темноте, как доисторические птицы.

Я припарковалась у башни «Сити» в двенадцатом часу. Охрана на ресепшене узнала меня, кивнула. Турникет пискнул, пропуская в стерильную тишину лифта.

Офис «Астахов-Групп» ночью был похож на заброшенный космический корабль. Синие огоньки серверов, запах дорогой кожи и озона. Я прошла в свой кабинет, не зажигая верхнего света. Хватило настольной лампы.

Я села в кресло. Кожа скрипнула.

Я знала этот звук. Я знала здесь каждую мелочь. Каждую трещину на столешнице. Я строила эту империю вместе с ними. Опорой. Тылом. Финдиректором, который видел всё.

Или думал, что видел.

Я открыла ноутбук. Пароль. Вход в систему.

Мои права пока ещё действовали. Виктор Павлович не успел или не решился заблокировать мой доступ. Пока Артём в больнице, резкие движения в IT-департаменте могли вызвать вопросы у службы безопасности, а там сидели люди, верные Артёму.

Я открыла реестр платежей по «Речному».

Цифры. Моя стихия. Моё убежище. В них не было лжи. Только логика.

Я искала «Стройинвест-Прайм». Фирма всплыла в отчётах в начале 2022 года. Как раз тогда, когда Артём начал задерживаться на совещаниях. Когда в его голосе появилась эта новая, режущая сталь.

Учредитель «Стройинвест-Прайм» — некая кипрская компания. За ней — сейшельский офшор. Я начала раскручивать цепочку. Пальцы летали по клавишам. Я считала связи.

Я умею находить чужие схемы. Жаль, что не увидела ту, в которую вляпалась сама.

Один адрес регистрации с «Технопромом». Один генеральный директор в 2023-м с «Астахов-Девелопмент».

Аффилированность. Прямая. Грубая.

Виктор Павлович даже не особо прятался. Он был уверен в своей безнаказанности. Он был уверен, что я буду слишком занята своими слезами и Алисой, чтобы смотреть в выписки.

Я открыла договор переуступки прав на земельный участок под третью очередь «Речного».

Дата — сентябрь 2022 года.

Я посмотрела на сумму. Сердце пропустило удар.

Триста миллионов рублей.

Я открыла кадастровую оценку на ту же дату. Шестьсот пятьдесят миллионов. Рыночная цена — около восьмисот.

Дыра в полмиллиарда.

Одним росчерком пера актив вывели из холдинга в компанию-прокладку. Стоимость «Астахов-Групп» рухнула на эту сумму в один день. Это был не просто увод денег. Это было потрошение империи.

Я чувствовала, как в кабинете становится холодно.

Кто подписал?

Артём в тот период был в командировке в Дубае. Я помнила это. Помнила, как ждала его звонка, а он прислал короткое сообщение: «Занят. Не звони».

Я открыла скан договора.

Подпись генерального директора. Артём.

Я присмотрелась. Подпись была его. Но какая-то странная. Слишком ровная. Как будто он подписывал пачку документов, не глядя. В спешке. Или под влиянием.

Я листала дальше. Приложения. Дополнительные соглашения.

И тут я замерла.

Внизу страницы, в углу, стояла маленькая, аккуратная виза. Две буквы и росчерк. Моя виза.

Я смотрела на экран, не веря своим глазам.

Этого не могло быть. Я не могла этого подписать. Я знала цену этого участка. Я бы никогда не согласовала переуступку за триста миллионов. Это профессиональное самоубийство. Это срок.

За что мне это? Как я могла не заметить?

Я начала лихорадочно вспоминать.

Сентябрь 2022-го.

Я вспомнила. Тот вечер.

Артём зашёл ко мне в кабинет. Он был в пальто, торопился в аэропорт. Он бросил мне на стол папку.

— Веруш, тут текучка по «Речному». Подряды, аренда техники. Пробегись глазами и визируй, Ира заберёт. Мне нужно лететь.

— Артём, я не читала…

— Там всё стандартно. Ты же умная, ты всё видела в плане. Не делай сцен, я опаздываю.

Я визировала. Не глядя. Я верила ему. Я верила мужчине, с которым жила семь лет. Я верила, что он не подложит мне змею в папку с «текучкой».

Я закрыла лицо руками.

Ловушка.

Она была расставлена не вчера. И даже не в день аварии. Они готовили это годами. Свёкор инженерил мой уход, а Артём… Артём был либо соучастником, либо таким же идиотом, как и я.

Но моя виза стояла.

С точки зрения закона, я согласовала вывод актива. Я — финансовый директор, который «не заметил» занижение цены в два с половиной раза.

Если сейчас Виктор Павлович прижмёт меня этим договором, я не просто потеряю работу. Я потеряю имя. Свободу. Всё.

Я — соучастник.

Я посмотрела на часы на стене. Полночь.

Тишина в офисе стала давящей. Казалось, стены сжимаются, превращая мой кабинет в камеру.

«Ты слишком умная, чтобы устраивать драму».

Его голос в моей голове звучал теперь как приговор. Он знал. Он знал, что я подпишу. Он использовал мою веру как ресурс.

Я снова посмотрела на экран. Договор №17. Стройинвест-Прайм.

Моя виза.

Я чувствовала, как по спине медленно ползёт холод. Это не была просто измена. Это была ликвидация. Меня убирали как свидетеля и как препятствие. И Алиса была лишь дымовой завесой. Красивой оберткой для финансового убийства.

В сумке завибрировал телефон.

Я вздрогнула так сильно, что едва не уронила ноутбук со стола.

Экран светился в темноте.

«Виктор Павлович».

Я смотрела на имя на экране. Оно пульсировало, как открытая рана. Он звонил в двенадцать ночи. Он знал, что я в офисе. Или чувствовал.

Я нажала на кнопку приема. Рука не дрожала. Она онемела.

— Да, Виктор Павлович, — сказала я.

— Верочка, — голос свёкра был мягким, почти отеческим. — Ты почему так поздно работаешь? Здоровье нужно беречь.

Я смотрела на свою визу на экране.

— Доделываю отчеты, — ответила я. — Дела не ждут совета директоров.

— Правильно, — он сделал паузу. Я слышала его ровное, спокойное дыхание. — Дела не ждут. Я как раз хотел спросить… Ты нашла договор со «Стройинвестом»? Он лежал в архиве за двадцать второй год.

Я замерла. В горле стало сухо.

— Нашла, — выдохнула я.

— Хорошо. Посмотри его внимательно, дорогая. Очень внимательно. Там в конце твоя подпись. Помнишь, как ты её ставила?

Это был не вопрос. Это был удар.

Я сжала телефон так, что пластик хрустнул.

— Я помню всё, Виктор Павлович.

— Вот и умница. Спокойной ночи, Верочка. Отдыхай. Нам всем нужны силы перед советом.

Связь оборвалась.

Я сидела в темноте, глядя на мигающий курсор на экране.