— Что стало с Хуаном? — выдохнул Олег.

— Вернулся в шлюпку белее паруса. Через неделю сошёл с ума в Гаване. Бормотал одно: “Оно не тонет. Оно спит. А когда проснётся — заберёт всех, кто потревожит сон”.—Диего выбил трубку о стол.

— Так что да, юнга. Золото в море бывает. Но есть места, где лучше пройти мимо. Даже если в трюме — ни крошки сухаря. Потому что некоторые сокровища… не для людских рук.

Олегу показалось, что в таверне стало внезапно тихо, но это была всего лишь игра его воображения, потому что тут же кто-то рассмеялся, кто-то затянул песню…

— Есть воды, где компасы сходят с ума, — добавил Картер понизив голос, — Где туман стоит неделями. Где находят в море корабли трюмы каких набитые сундуками с золотом и серебром…но на них не было команды словно они испарились. Шлюпки все были на месте, в камбузе полно еды, причём в тот момент на плите даже, что-то варилось, но никого не было…

Хокк посмотрел на Олега.

— Я вижу какие мысли терзают тебя сейчас: одна половина уже готова смириться с новой для тебя реальностью, а другая хочет вернуться к себе…домой, где было тепло, сытно и уютно. Я не волен тебя насильно заставить сделать свой выбор, я хочу чтобы ты выбирал сердцем, а не головой. Но в любом случае у тебя ещё будет возможность попасть в те места, где море ведёт себя иначе, возможно мы даже проплывём там, где подобрали тебя и у тебя если ты захочешь будет попытка вернуться туда откуда ты сюда попал. Но чтобы добраться туда, тебе будет нужен корабль, и команда какая даст согласие плыть туда.

Слова легли тяжело.

Олег чувствовал, как внутри него сталкиваются отвращение и странное притяжение. Он ненавидел жестокость этого времени. Но мысль о белых пятнах на карте… о точке в море, где его подобрали… не отпускала.

— Значит, если я соглашусь, — медленно сказал он, — вы отвезёте меня туда, к тому месту?

Хокк утвердительно кивнул:

— После удачного рейда — сплаваем, отчего не сплавать, если будет попутный ветер и хорошая погода.—Он достал из-под камзола сложенную вчетверо карту и развернул её на столе, отодвинув кружки.

Карта была плотной, из грубой желтоватой бумаги, края потёрты и местами подпалены. По ней тянулись тонкие линии румбов, расходящиеся от изящной розы ветров. Контуры островов были неровными, будто их рисовали по памяти. Названия выведены чернилами, поверх некоторых — новые пометки. В углах — нарисованные морские чудовища с раскрытыми пастями, корабли в шторме, сирены с длинными волосами. У нескольких островов стояли кресты — метки прежних стоянок.

Хокк провёл пальцем по северо-востоку от Багам.

— Вот примерно здесь мы нашли тебя.

Он постучал по точке.

— Место дурное. Там часто пропадают суда. Течения, туманы… и всякое иное.

Олег долго смотрел на карту. На тонкие линии. На белое пятно воды. Другого пути вернуться к себе домой не было. Здесь на этом берегу он чужой. Его дом — за сотни лет отсюда и здесь ему нечего делать.

— Хорошо, я согласен.— сказал он допив остатки уже выдохшегося пива— Стану значит матросом на “Морском призраке".

Хокк протянул руку.

— Добро пожаловать в команду, Оле.

Олег сжал его руку. Ладонь капитана была крепкой и тёплой и в этот момент внезапно осознал: он делает этот выбор не потому, что жаждет золота или каких-то мифических богатств, а потому что только так у него есть шанс однажды вернуться туда, где время идёт иначе.

Свеча на столе вспыхнула ярче, и тень их сцепленных рук легла на старую карту — прямо на то самое место в море.

— Завтра на рассвете, — сказал капитан, сворачивая карту. Его голос был ровным, но в уголках глаз легли новые морщины. — начнёшь учиться вязать узлы, изучать паруса и навигацию, а потом… — он посмотрел на Олега уже не как на новобранца, а как на человека, стоящего на краю чего-то необратимого. — Потом море само решит, что с тобой делать.

Глава 13. Под светом мёртвых солнц

Через четыре дня шхуна была готова к выходу в море.“Морской призрак” покачивался у причала Нассау — обновлённый, пахнущий смолой, свежей древесиной и лаком. Правый борт сиял новыми досками, снасти были перетянуты, реи укреплены. В трюмы погрузили бочки с пресной водой, солонину, сухари, мешки с фасолью и мукой, ящики с порохом и ядрами, запас фитилей и кремней. К вечеру перед отплытием на гафеле уже трепетал “Весёлый Роджер”, белый череп на чёрном полотнище будто заранее ухмылялся миру.В команде прибавилось семь человек новых матросов, среди них был и Олег.Теперь он выглядел иначе. Капитан в счёт его будущей доли, выделил ему немного денег, чтобы он приоделся и стал выглядеть, как настоящий морской пират 17 века. Теперь на нём были крепкие кожаные сапоги с загнутыми носами, тёмно-синие штаны из плотной парусины, подпоясанные широким кожаным ремнём с латунной пряжкой. За поясом — короткий абордажный нож в простых ножнах. На рубаху грубого льна он накинул потёртый, но ещё прочный камзол цвета выгоревшей охры. На голове — тёмный платок, скрывающий волосы и защищающий от солнца. Плечи его уже не казались такими по-мальчишески узкими — работа на корабле быстро вытравили из него остатки городской неуклюжести.На его место юнги взяли теперь щуплого вертлявого, светловолосого мальчишку лет тринадцати, с веснушками и острым подбородком. Он сам пришёл проситься на корабль, сказал что сирота, подъедается возле мусорных отходов, куда хозяева таверен и харчевен, сбрасывали объедки и пропавшие продукты, мечтает вырваться куда угодно только бы подальше из Нассау, где приходится каждый день выживать отнимая объедки у помойных крыс или дерясь с такими же, как он из-за куска. Хокк взял его без особых церемоний: лишние руки в море не бывают лишними, да и чёрную, неблагодарную работу, кто-то должен был делать на судне.Правда для Олега ирония судьбы была в том, что новая его должность матросом пока мало чем отличалась от прежней, разве что теперь он не получал затрещины, зуботычины и пинки в том объёме, что раньше, когда был юнгой.С первыми криками чаек и скрипом такелажа начинался день. Свист свистка боцмана разрывал сон, и команда поднималась, будто по единому толчку. Свист имел десятки значений: короткий — к смене парусов; протяжный — всем наверх; резкий двойной — к построению; три быстрых — тревога.Олег путался поначалу и не всегда правильно понимал их значение.— Не ушами слушай, — ворчал один из матросов по имени Хэмфри, сухой как жгут старик с обожжённой щекой. — Слушай спиной. Свист должен в кости входить. Он кивал головой пытаясь учиться.Карабкался по вантам до дрожи в руках, ветер рвал на нём рубаху, смолистые канаты жгли ладони, а под ногами качалась бездна. Нужно было вовремя свернуть парус, ослабить шкоты или наоборот вытянуть их, если ветер менялся. Ошибка одного — и весь корабль терял ход. Иногда они меняли угол бизани, чтобы поймать косой ветер; иногда бегали по реям, перехватывая складки холста, пока ткань хлопала, будто гигантская птица. Помимо работы с парусами, были и другие обязанности: драить палубу песком и жёсткими мочалками — соль въедалась в древесину, и если её не счистить, доски начинали гнить. Проверять крепления пушек, чтобы при отдаче или сильной качке они не сорвались с лафетов. Чистить стволы, сушить фитили, следить за порохом, учиться быстро заряжать их. Сторожить на марсе, высматривая паруса на горизонте. Ему поручали и счёт припасов — Картер заметил, что Олег умеет считать быстрее и аккуратнее других.— Смотри-ка, капитан, — ухмылялся он, — у нас тут учёный пират завёлся.Учёба шла грубо, но честно. Если Олег ошибался — его поправляли, иногда крепким словом, иногда тычком в плечо, но без прежнего презрения. Хокк держал слово: каждый матрос на палубе был обязан объяснить ему, если тот не понимал приказа, что и как надо делать.К вечеру руки гудели, спина ныла, пальцы были в занозах. Он падал на койку в гамаке почти без сил, мгновенно проваливался в тревожный сон. Его желудок, да и он сам постепенно привыкал к грубой и часто не очень съедобной пище.На ужин готовили похлёбку из солонины, вареной фасоли и лука, иногда выдавали всем немного рома. Вечерами в матросском кубрике, свободные от вахты играли в кости, кто-то резался в замусоленные карты, часто спорили о долях с будущей добычи, говорили о старых рейдах. Пели хриплые песни о погибших капитанах и неверных любовницах. Том—новый их юнга, с восторгом слушал их, сидя у бочки, грызя чёрствый сухарь какой он выпросил у кока.А иногда капитан звал Олега к себе на корму. Они сидели у самой штурвальной стойки, где ветер был чище, и делили бутылку рома на двоих. Море в темноте казалось бесконечным чёрным полотном, усыпанным отражениями звёзд.— Скажи, Оле, — однажды спросил Хокк, глядя на небо, — правда ли, что звёзды — это отверстия в небесной тверди?Олег усмехнулся устало.— Нет, капитан, сэр. Это примерно такие же солнца, какое светит нам днём. Многие из них очень огромные, боюсь даже вы не сможете представить их масштаба. Просто они находятся так далеко, что кажутся точками. Некоторые из них в миллиардах лет пути от нас. Их свет идёт к нам дольше, чем живёт человек.Хокк молчал, переваривая услышанное.— Миллиарды… — повторил он, словно пробуя невозможное слово.Олег объяснял простыми словами — насколько мог. Что космос не имеет краёв. Что Земля — лишь одна из многих планет. Что море по которому они сейчас плывут— только маленькая часть мира. Что в его времени корабли находят путь без звёзд — по устройствам, что показывают точное положение в любой точке океана.— Значит, однажды люди перестанут бояться туманов? — спросил капитан.— Они будут бояться другого, — со вздохом ответил Олег.Он рассказывал о компасах нового типа, о картах, снятых с высоты, о кораблях из стали, о пушках, бьющих дальше горизонта. О людях, летающих выше облаков. Хокк слушал внимательно, без насмешки.— А место человека во всём этом? — спросил он как-то раз. — Если мир так велик — что мы делаем в нём? Олег задумался, Хокк— был неглуп и задавал правильные вопросы на которые даже современный человек не имел ответа.— Мы… наблюдатели. Путники. Может быть, смысл в том, чтобы видеть и понимать. Даже если ты всего лишь на маленьком корабле среди бескрайней воды.Капитан долго молчал, глядя в темноту.— Тогда ты подходишь морю, Оле, — сказал он наконец. — Ты смотришь дальше горизонта.Между ними крепла странная дружба. Хокк видел в Олеге не просто матроса, а человека с иным взглядом на мир. А Олег — в капитане не только хищника и авантюриста, а ещё и умного, ищущего собеседника какому приходится жить и командовать людьми для каких вся жизнь состоит только из грабежа, выпивки, хорошо поесть и так по кругу. Иногда они спорили — о судьбе, о свободе, о том, может ли человек изменить свой путь. — Ты веришь, что сможешь вернуться к себе домой?— говорил Хокк.— Верю.— А если море решит иначе?Олег смотрел на звёзды.— Тогда хотя бы я буду знать, что попытался.Он засыпал под гул волн и скрип мачт, измученный до предела. Но с каждым днём чувствовал — руки крепнут, движения становятся увереннее. Он уже не цеплялся за канаты как испуганный горожанин. Он по учениям капитана начинал слышать ветер, учился говорить с ним. Не в том смысле, чтобы кричать ему навстречь, перекрикивая шторм, а в том, чтобы замолчать настолько, чтобы услышать. Как говорили старики у индейцев: “Слушай ветер. Ветер не кричит и не требует, он шепчет сквозь деревья, над реками, неся голоса предков, чтобы мы никогда не забывали, кто мы и откуда пришли”. Капитан повторял ему: тот, кто научится слушать ветер, услышит песни земли и тихий голос собственного сердца, будет знать, когда ждать шторм, а когда штиль. Олег ещё не до конца понимал весь заложенный в этом смысл, но чем дольше он был в море, тем сильнее проникался всем тем о чём раньше не имел даже понятия. Свободного времени на шхуне почти не существовало — его приходилось выцарапывать между вахтами, чисткой палубы, ремонтом снастей и вечной сыростью. Но капитан словно задался целью превратить Олега не просто в лишнего пассажира судьбы, а в человека, способного выжить здесь и сейчас.— Хорошим бойцом пирата делает не злоба, а рука, — сказал он как-то вечером, кивая на оружейный ящик.Первый раз, когда Олегу вручили абордажную саблю, он едва удержал её на вытянутой руке. Она оказалась тяжелее, чем выглядела — это была не бутафория из кино, не музейный экспонат за стеклом, а кусок стали с весом настоящего решения, на одном конце была жизнь, на другом смерть.Рукоять была потёрта чужими ладонями, гарда покрыта мелкими вмятинами. Олег ощутил странное чувство— будто прикоснулся к продолжению чьей-то ярости, хранящейся в металле памяти.Он никогда прежде не держал холодного оружия. Максимум — кухонный нож дома. А здесь — предмет, созданный, чтобы ломать кости, рассекать плоть и оставлять человека на палубе без дыхания.Первые уроки связанные с владением сабли получались у него деревянными и неестественными. Но капитан с завидным терпением ставил ему стойку:— Ноги шире. Не маши ею, как косой по сену. Сабля — не дубина, твои движения ею должны быть резкими и точными.Сталь свистела в воздухе. Плечо быстро начинало ныть, ладонь покрывалась водянистой мозолью. Олег чувствовал, как тело сопротивляется — не только физически. Внутри поднимался тихий протест: ты не для этого жил, но в то же время он чувствовал и некоторый духоподъём, какую-то забытую первобытную радость от того, что становится частью этого сурового мира.Через время занятий, вес клинка уже перестал казаться тяжёлым. В какой-то момент сабля легла в руку так, словно стала продолжением его самого. И это впервые испугало — привыкание.С каждым занятием страх превращался в холодную, сосредоточенную внимательность. Он начал чувствовать дистанцию, предугадывать движение плеча перед ударом противника.Иногда капитан резко атаковал его — и Олег только в последний момент успевал подставить гарду. Удар отдавался в предплечье тупой болью. Сердце гулко стучало в груди, словно пыталось вырваться.— В бою,— нет места гневу — говорил капитан.— Это прежде всего холодный рассчёт. Начнёшь горячиться и ты обречён.Со стрельбой всё оказалось иначе.Пистоль, короткий, тяжёлый, пахнущий гарью и маслом, внушал уважение уже одним своим видом. Олегу объясняли, как засыпать порох, как уплотнять пыж, как не поджечь себе брови при выстреле.Пустые бутылки из-под рома выставляли на бочке в двадцати шагах. Море слегка покачивало палубу — мишень жила своей жизнью. Первый выстрел оглушил его. Рука дёрнулась, ствол ушёл в сторону. Густой дым ударил в лицо, запах пороха защекотал горло. Олег закашлялся, а вокруг послышался смех других матросов с любопытством наблюдающих за его тренировками. Но со временем он начал ловить момент качки. Учился нажимать плавно, дышать размеренно. Когда стеклянная бутылка, наконец, разлетелась осколками, внутри щёлкнуло что-то странное — смесь гордости и тревоги.Он поймал себя снова на мысле, что ему это начинает нравиться.Старшие, бывалые моряки, грубые, с перебитыми носами и шрамами на скулах, учили его приёмам, которые не показывали в фехтовальных школах.— Если твой противник выше — бей в колено.— Если сильнее — ослепи. Песок, табак, что есть под рукой. Всегда целься туда, где больнее: хромой, без руки или глаза— он уже не боец. Олега учили бить не красиво, а эффективно. Резкие удары рукоятью в зубы, захват кисти, толчок плечом в горло, подножки на мокрой палубе.Ему пришлось уяснить простую истину: при абордаже никто не будет придерживаться благородства, либо ты, либо тебя.Первый захваченный ими торговец после их выхода из Нассау стал для него настоящим переломом. Флаг подняли обманный — нейтральный. Подошли почти вплотную, даже не пришлось стрелять из пушек. Затем резкий манёвр, крики, гарпунные крюки впились в борт чужого судна. В тот миг внутри него всё похолодело. Палубы с грохотом сомкнулись. Капитан первым перепрыгнул на чужой корабль. За ним — остальные.Олег стоял долю секунды, словно пригвождённый к месту. Шум, дым, крики на незнакомом языке, треск дерева.Это было не кино, не реконструкция и не компьютерная игра— тут всё было по настоящему, без дешёвого лоска. Он почти не помнил первых минут боя, его сабля двигалась сама — отрабатывая выученное. Кто-то бросился к нему с ножом, и он, не раздумывая, ударил рукоятью в висок, затем рубанул по предплечью. Когда противник упал, Олег смотрел на него так, будто не понимал, что произошло. Пальцы дрожали. Сердце било где-то в ушах. Его мутило.Позже, когда сопротивление было сломлено, начался грабёж. Тюки с тканями, бочки с сахаром, ящики с пряностями и серебряные монеты перетаскивались в трюмы пиратского корабля. Олег наравне со всеми выполнял приказы — перетаскивал грузы, сторожил связанных пленных, помогал раненым спуститься в каюту, где корабельный врач в кожаном фартуке забрызганном чужой кровью вовсю делал различные операции без всякого наркоза и антисептиков, отрезал специальной ножовкой покалеченные руки или ноги, перевязывал легкораненых, юнга без тени страха или отвращения деловито складывал в таз части тел и после выбрасывал их за борт, как обычный мусор. Надо отдать должное большинство покалеченных стойко терпели боль, вливая в себя большое количество рома и могли начать кричать только, когда рану прижигали раскалённым железом, чтобы остановить кровь и не допустить заражения. Олег едва не выблевал свой завтрак, в воздухе тут висел тяжёлый, сладковатый запах крови, а вид отрезанных конечностей в тазу едва не лишал его сознания и он спешил поскорее выбраться на открытый воздух. А там на палубе так же залитой кровью он видел лица торговцев — испуганные, растерянные. Видел, как матросы ради забавы заставили одного “прогуляться по доске"— с одного конца борта корабля ставили длинную неширокую доску, а другой конец выводили в море. Бедолаге связали руки за спиной и завязав глаза чёрным платком, сказали, что если он сможет дойти до конца доски и вернуться назад, его пощадят и возможно даже отпустят на свободу. Тому ничего не оставалось делать, как подчиниться, пытаясь удержать равновесие и не оступиться он шёл вперёд не зная, где у доски будет конец, один неверный шаг и он оступившись с криком падает в воду под весёлый смех и грубые шутки пиратов, а там уже его ждут голодные акулы привлечённые запахом крови и плавающих трупов. Это было тем, к чему невозможно было привыкнуть человеку из XXI века. И всё же — он не вмешивался и не пытался этому как-то противодействовать, потому что он теперь тоже стал одним из них.После второго и третьего захвата стало легче двигаться, легче действовать — но тяжелее спать. Ночами он лежал в гамаке и слушал, как скрипят снасти. В голове всплывали короткие, резкие кадры: лица людей каких он ранил или убил. Блеск испуганных глаз. Скрежет стали. Он начал замечать в себе, что его тело адаптировалось к новым реалиям быстрее, чем совесть.Иногда, глядя на собственные ладони, он ловил ощущение раздвоения — будто его прошлое, городское, цивилизованное “Я” стоит где-то в стороне и с ужасом наблюдает за тем, кем он становится.Капитан приказал ему помимо всего прочего учиться управлять штурвалом корабля, ориентироваться по звёздам и направлению ветра,чтобы он всегда дул в паруса. И вот теперь, когда его ладони держали истёртую, пахнущую смолой и морем древесину, он ощутил живую дрожь руля, передающую мощь океана, — это было одновременно и страшно, и пьяняще, словно он впервые почувствовал власть над самой стихией. Когда его уже самого начали ставить в ночные вахты, он смотрел в небо, где были раскиданы мириады ночных светил и думал о том, что свет этих погасших солнц будет светить и через четыреста лет и возможно даже четыре тысячи, равнодушно глядя на людей.