– Третье условие, матушка, – сказал он, не оборачиваясь. – Анастасия его выторговала, но спрашивать буду я. Ты обещала мне разговор.

– Обещала. Спрашивай.

– Страница. – Горан повернулся к матери. – Ты изъяла её за четыре года до моего рождения. Значит, ты знала, что я буду. Знала, что я буду такой. Триполярка – ведь не случайность и не «причудливая кровь», так? Ты знала её причину до того, как я родился. Знала и выдрала лист, чтобы не узнал никто. Включая меня. – Он сделал шаг от окна. – Я не спрашиваю тебя, что на той странице, матушка. Я понял за эти дни, что этот вопрос ты не отдашь и под пыткой. Я спрашиваю другое, и на это ты мне ответишь, потому что это уже не твоя тайна, а моя жизнь. Мы с Настей думаем о ребёнке. О твоём внуке. Скажи мне, то, что ты прячешь, оно грозит ему? Это передаётся? Или хуже, передастся то, из-за чего она у меня вообще есть? Я имею право знать, во что я зову собственного сына. Или дочь. Ответь, матушка. Хотя бы на это.

Воилада Драгомировна стояла посреди приёмной, и с ней происходило то, чего не видел никто и никогда, она не знала, куда деть глаза. Женщина, сорок лет державшая вёрсты, искала, о что ей опереться, и не находила.

– Внуку… – начала она и остановилась. – Триполярка не болезнь, сын. Она не «передастся», как не передаётся… Горан. Я отвечу тебе один раз, и ответ тебе не понравится, потому что он будет правдой. Я вырвала эту страницу, чтобы защитить тебя. Не от правды, она тебя не тронет, правда, если хочешь знать, единственное, что в этой истории на твоей стороне. Я вырвала её, чтобы защитить тебя от того, кто эту правду знает лучше меня. Кто ждёт, когда ты её узнаешь. Потому что в тот день, когда ты узнаешь, кто ты, узнает и он. Такие вещи, сын, чувствуются через любые вёрсты. И тогда он придёт. Не за мной. За мной он ходит больше сорока лет, я привычная, я обучена. Он придёт за тобой. А тебя я обучить не успела, я слишком старалась, чтобы обучать не понадобилось никогда.

В приёмной было слышно, как тикают часы и похрапывает во дворе ступа.

– Кто – он? – еле слышно спросил Горан.

– Вот на это, – Воилада Драгомировна подняла дорожную свою сумку, и спина её снова стала прямой, прямее прежнего, потому что по-другому она не умела уходить, – на это я тебе не отвечу, и не проси. Не потому, что не доверяю. Потому что имя – это ключ, сын. Назови его вслух со знанием, и дверь приоткроется с обеих сторон. Я сорок лет держу её закрытой. Дай мне додержать ещё немного, пока я не найду способ…открыть её так, чтобы первой в неё вошла я. А не он. Прощай. Расстегаи забираю все, наливку тоже, внукам… – она осеклась на этом слове, и что-то в её лице сломалось и тут же собралось заново, – внукам, если решитесь, бабка обещает не учить их летать раньше, чем ходить. Хотя не обещает, что удержится.

Свекровь вышла. Через минуту двор осветился синим светом, проворчала разбуженная Степанида, а потом, крякнула как утка, поднимаясь в небо. И через минуту стало темно и тихо.

Горан стоял посреди приёмной один. Потом, Анастасия, которая видела всё это из дверей кабинета, где и простояла весь разговор матери и сына, не дыша, вышла к мужу.

Горан медленно опустился на стул и сказал в пустоту, всеми тремя голосами вразнобой:

– Она боится. Моя мать. Сорок лет. Я всю жизнь думал, что она никого не боится, и злился. А она просто боялась молча, чтобы я не научился бояться следом.

Анастасия подошла и молча обняла его сзади, все три ритма под её ладонями сбились и медленно, один за другим, начали выравниваться.

– Мы найдём способ, – сказала она. – Слышишь? Она сорок лет искала одна. Теперь нас много. Расклад изменился, Гор. Впервые за сорок лет он изменился в нашу пользу.

Знать бы ей, что расклад в эту самую минуту менялся снова, и совсем в другую сторону.

Следующей ночью уже дома, Анастасия не спала, лежала, глядя в потолок, по которому уличный фонарь гонял медленные тени, и слушала, как рядом не спит муж. Не спали они одинаково. Дисциплинированно, не ворочаясь, из уважения к чужой бессоннице.

– Настя, – сказал Горан в темноту. – После слов матери… по всей логике я должен был испугаться и отступить. Какой ребёнок, когда за родом ходит некто, вот уж сорок лет, терпеливый, как болото. А у меня внутри всё, наоборот. Мне впервые по-настоящему захотелось. Не «направление мысли». Не лошадка в витрине. Знаешь почему?

– Скажи.

– Потому что я ясно увидел, чем кончается другой путь. Матушка выбрала, никого не подпускать, чтобы некого было терять. Сорок лет глухой обороны. И что в итоге? Тот всё равно рядом, а её жизнь прошла в пустом доме, и письма она жжёт неотправленными. Оборона не спасла ни её, ни меня, она только вычла нас друг у друга. – Он повернулся, нашёл в темноте руку Анастасии. – Я не хочу вычитаться, Настя. Назло ему, если угодно. Самый дерзкий ответ терпеливому болоту – это жить, как будто у нас есть будущее. Потому что это и есть жизнь.

Анастасия сжала его пальцы.

– Ты помнишь наш уговор, сначала страница, сначала правда. Но, Гор… это уже очень близко к «да». Ближе, чем я думала, что смогу когда-то подойти. Спи. Завтра разбор полётов, и Кодекс наверняка приготовил нам что-то, от чего нам всем станет сильно хуже. Надо выспаться.

– Что приготовил? – сонно переспросил Горан.

– Не знаю. Но я его слишком хорошо изучила. Когда он сегодня вечером сказал: «отдыхайте, все выводы завтра», это значит, выводы такие, что к ним лучше подходить на свежую голову.

Разбор полётов состоялся следующим утром за поздним завтраком в агентстве, и начал его Кодекс.

– Я обязан озвучить одно наблюдение. Оно всем испортит настроение, предупреждаю. – Секретарь выложил на стол между сырниками и чашками кофе, исписанный схемами и таблицами лист бумаги. – Смотрите, что получается, если разложить события по порядку. То, о пари с джинном и о выигранном желании госпожи Горынской узнала вся Навь, слух не остановить, мы и не пытались. Спустя месяц разорившемуся Карпуше Сомову некто подсказывает иск, безупречно рассчитанный на единственную сгоревшую бумажку. Иск, при всей громкости, слабый, мы бы, вероятно, отбились и без расписки. Но, конечно, затянули бы процесс, подняли бы цеховые архивы, нашли бы след русалки, была бы она только жива… Месяцы работы, но отбились бы. Однако иск был построен так, что самым быстрым и надёжным решением… – ворон обвёл схему пальцем, – было желание. И мы его использовали. Вопрос, который я обязан задать вслух. Мы выиграли дело или у нас только что выманили из сейфа единственное оружие, о котором было известно, что оно у нас есть?

Сырник на вилке Забавы застыл на полпути ко рту.

– Выманили, – спокойно сказала Анастасия.

Все посмотрели на неё.

– Я поняла это в зале, когда человек с газетой ушёл до оглашения. – Она отпила кофе. – Ему не был интересен исход. Ему было важно убедиться, что желание потрачено. Ты прав, Кодекс. Либо мы сжигаем желание и остаёмся без козыря, либо бережём козырь, и тогда процесс тянется, тайна Воилады Драгомировны месяцами полощется по судам, и где-нибудь на третьем заседании обет Сомовых даёт трещину. Он предложил нам выбор между оружием и человеком. – Она поставила чашку. – Мы выбрали человека. И знаете что? Я жалею об одном, что у меня не было второго желания, чтобы сжечь и его тоже, если б понадобилось. Оружие, которое нельзя потратить на своих, не оружие, а обуза. Пусть забирает эту фигуру. Размен был правильный.

– Кар-ошо сказано, – негромко произнёс ворон. – Заношу в протокол. Но вынужден дополнить, противник, который предлагает нам такой выбор, не остановится. И он теперь знает про нас три вещи. Что мы умеем выигрывать. Что мы платим за своих не торгуясь. И что козырей у нас больше нет. Следующий ход будет…

– И ещё одно, – Забава сказала это тихо и не сразу, и все обернулись, потому что тихая Забава была явлением того же порядка, что говорящая ступа. – Я должна была раньше, но она просила не спрашивать, и я… В общем, вот. – Она положила на стол тетрадку с загнутым уголком. – Степанида мне рассказала. Про хозяйку. Что та каждую осень пишет письма и жжёт, сорок лет, одному и тому же…, а кому не сказала. А ещё сказала про самую длинную дорогу, сорок лет назад. Что туда они летели вдвоём. А обратно… – Забава сглотнула, – обратно уже втроём. И у неё в древесине запрет, про это молчать. Я всё записала, слово в слово. Простите, что не сразу. Я не знала, наше это дело или её тайна, а теперь, после всего, по-моему, уже всё – наше.