Поздно ночью, когда дом наконец затих, а Забава ушла домой, всё ещё что-то напевая себе под нос, Анастасия достала из сумки копию страницы из Книги Судеб и положила её на журнальный столик, туда же, где всё ещё лежал старый контракт с приписками свекрови.

— Знаешь, — сказала она наконец, глядя на копию страницы, — самое странное во всей этой истории даже не то, что я узнала. А то, насколько долго я боялась узнать это раньше.

— Иногда правда ждёт не потому, что прячется, — тихо заметил Горан, — а потому что человек сам не готов её услышать.

— Возможно, — Анастасия села с ним рядом и прислонилась головой к его плечу, впервые за долгий день позволяя себе расслабиться. — Но я готова. Просто не сегодня. Сегодня мне хочется просто посидеть так, ничего не объясняя и ничего не решая, хотя бы один вечер.

— Тогда посидим, — согласился Горан. Ныч деликатно сделал вид, что уснул, хотя одним глазом продолжал поглядывать на жену с явным умилением, а где-то в глубине общего сознания Змей, также молча, лелеял своё уязвлённое самолюбие, мол «какая-то ведьма-недоучка предпочла ему Змею Горынычу — ощипанную птицу. Ну может не ощипанную, но всё же птицу».

Завтра, пообещала себе Анастасия, закрывая глаза. Завтра она найдёт нужные слова и наконец задаст тот единственный простой вопрос, которого избегала три долгих года.

Уже засыпая на плече у мужа, Анастасия вспомнила о втором предмете, так и оставшемся лежать на дне сумки нетронутым весь вечер.

— Велес просил кое-что передать, — пробормотала она сонно. — Сказал, лично тебе. И что мне нельзя читать первой.

Она нехотя покинула постель и добралась до сумки, чтобы протянуть мужу небольшой, аккуратно сложенный конверт, на первый взгляд ничем не примечательный, если бы не печать, тускло блеснувшая в свете ночника, стоило Горану взять его в руки.

Муж замер.

— Это не печать Велеса, — сказал он тихо, и голос его прозвучал так, будто по комнате внезапно пронёсся холодный сквозняк, хотя окна оставались плотно закрыты.

— А чья? — Анастасия испуганно посмотрела на мужа. Сон как рукой сняло, и следа не осталось.

— Родовая, — Горан медленно перевернул конверт, разглядывая витиеватый узор оттиска, трёх переплетённых хвостов, тот самый герб, что уже однажды влетал к ним совиной почтой посреди ночи с приложением к контракту. — Это печать моей матери.

Глаза мужа коротко полыхнули зелёным с золотом. Змей вглядывался в узор с явной настороженностью, а затем глаза снова потемнели до карего.

— Велес просто согласился передать письмо, — Анастасия вспомнила слова бога о ещё одной услуге, оказанной кому-то помимо неё самой. — Значит, твоя мать знала, что я приду к нему. Знала заранее.

— Или устроила так, чтобы я узнал, — Горан не спешил вскрывать конверт, будто понимал, то, что лежит внутри, способно снова перевернуть всё, что они с таким трудом успели собрать и сохранить.

Горан поднял взгляд на Анастасию, и в его глазах на этот раз не мелькнуло ни зелёного, ни жёлтого, только ровная, тяжёлая тревога карего оттенка, общая сразу для всех троих.

— Что бы там ни было написано, — сказал он тихо, взвешивая конверт на ладони, будто пытался угадать содержимое по одному лишь весу бумаги, — боюсь, знакомство с этим письмом мы уже не сможем отложить до утра.

Дело №4: о старом кредиторе

Письмо от матери Горана вскрыли прямо на смятой постели, при свете ночника. Он развернул лист бумаги нарочито медленно, будто оттягивал момент, после которого назад дороги уже не будет, и прочитал:

— Бесценный мой любимый мальчик, если ты читаешь это письмо вместе со своей женой, значит, у меня осталось меньше времени, чем я рассчитывала.

— Обнадёживающее начало, — пробормотал Ныч, и его глаза вспыхнули тревожным жёлтым светом, но почти сразу уступили глубокому карему оттенку.

Горан продолжил читать про себя, едва шевеля губами, а затем, поймав нетерпеливый взгляд Анастасии, всё же решился прочитать и всё письмо вслух:

— Печать, которая скрепляет договор между нашими родами, держится не только на бумаге. Она держится на тайне. Теперь, когда Книга Судеб открыла вам правду, печать начала слабеть. Кредитор, чьё имя не принято произносить вслух, чувствует эту слабость, как заправская ищейка.

— Кредитор, — откликнулась Анастасия, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

— Похоже на то, — Горан не отрывался от письма, и чем дальше он читал, тем его голос становился глуше.

— Родной мой, я не прошу вас притворяться. Прошу лишь выбрать. Либо вы укрепите союз и ваш брак станет настоящим, будто и не было этих трёх лет. Либо разрушьте его немедленно и демонстративно, прежде чем кредитор решит, что старый долг снова можно взыскать. Этот господин чувствует нерешительность так же безошибочно, как акула чувствует кровь. Выбирайте быстро. Время, увы, никогда не было его врагом, оно всегда на его стороне.

Анастасия долго смотрела на письмо в руках мужа, будто оно одно могло объяснить, чего именно от неё ждут. Смелости признаться в собственных чувствах или, наоборот, смелости их разорвать?

— Твоя мать никогда прежде не писала в таком тоне, — сказала она после продолжительного молчания. — Без единого упрёка, без намёков на моё недостойное поведение и происхождение. Только тревога.

— Она умеет проявлять сочувствие, когда дело действительно того стоит, — тихо ответил Горан.

— Значит, всё серьёзно, — Анастасия пальцем коснулась края письма, не решаясь взять его в руки, будто чернила могли обжечь её. — Настолько серьёзно, что даже твоя мать решила предупредить непутёвую невестку, которую явно недолюбливала всё это время.

— Не невестку, — поправил Горан. — Жену. Мама никогда не называла тебя иначе. Просто редко произносила это вслух так, чтобы ты услышала.

Конечно, не слышала, свекровь предпочитала с ней вовсе не разговаривать. Но спорить с ним об истинном впечатлении, которое Анастасия производила на мать мужа, не хотелось.

— Кто вообще этот кредитор? — спросила Анастасия. — Если речь идёт о моей собственной судьбе, мне кажется, я заслуживаю знать имя.

— Сказать его имя, значит частично призвать его внимание, — глаза Горана на мгновение стали зелёными. Вернулся Змей необычно серьёзный для себя самого. — Так, по крайней мере, гласит семейное предание. Мы называем его просто «кредитор».

— Замечательно, — Анастасия потёрла переносицу тем самым жестом, что за три года их вовсе ненормального брака переняла у мужа. — Получается у меня есть враг, чьё имя я не могу узнать. Это раз. Чувства к тебе, которые я не признавала три года. Это два. И печать на договоре, которая вот-вот треснет. Это три. И тогда что? Что я буду должна этому кредитору?

— Мы разберёмся, — Горан сложил письмо и отложил его на прикроватный столик. — Как разбирались всегда. Что там за чувства ко мне?

— Не сейчас. Мне нужен хоть один спокойный вечер.

— В семье Горынских такие вечера, — глаза мужа снова сменили цвет. И Ныч лениво зевнул, — боюсь, вымирающий вид.

Утро в агентстве «Последний шанс» началось с телефонного звонка. Задолго до официального открытия, но Забава, по обыкновению прибежавшая пораньше, чтобы разобрать вчерашние бумаги в тишине, уже сидела за своим столом и потому сняла трубку со второго гудка. Голос на другом конце провода дрожал, будто его обладательница недавно плакала.

— Мне нужна помощь, — выпалил заплаканный женский сопрано, едва Забава успела представиться. — Это срочно. Меня зовут Варвара Туманова, и я унаследовала не только бабушкин дом, но и её долги. Помогите мне, пожалуйста.

— Приходите к десяти, мы обязательно вам поможем, — заверила Забава с неподдельной уверенностью, которая давалась ей всё легче с каждым новым делом.

За пять минут до открытия Варвара Туманова была уже у двери агентства «Последний шанс». У неё был жуткий затравленный взгляд человека, который последние сутки провёл, читая и перечитывая одно и то же пугающее письмо в надежде, что подобный ритуал изменит его содержание.