— А если он не платит, потому что у него, ну, нет тела, чтобы работать? — уточнила Валентина Ивановна.

— Закон не интересуется его финансовым положением, — Анастасия уже листала папку, которую Забава молниеносно подсунула ей под руку. — Закон интересуется фактом неоплаты. Мы подготовим иск о признании утраты права на проживание. Но сначала мне нужно увидеть квартиру. И вашего покойного мужа.

— Он будет счастлив познакомиться, — вздохнула Валентина Ивановна с интонацией человека, который сообщает не радостную новость, а диагноз. — Он теперь со всеми знакомится. Ему скучно.

Квартира бывших супругов Быковых встретила Анастасию запахом старого одеколона и звуком телевизора, включённого на полную громкость. Кажется, шла передача об особенностях зимней рыбалки.

— Сергей Матвеевич! — крикнула Валентина Ивановна с порога. — К тебе адвокат!

Звук выключился сам собой, без пульта, это Горынская отметила профессионально, как деталь для протокола. Из комнаты выплыл мужчина лет пятидесяти, полупрозрачный, в растянутом свитере и с ленивой, до отвращения обаятельной улыбкой. Из тех улыбок, что работали при жизни на девушек, а теперь, видимо, продолжали работать по инерции даже на замужних адвокатов.

— О, представитель закона, — Сергей Матвеевич окинул Анастасию оценивающим взглядом. — А вы симпатичнее, чем я думал. Обычно у Валечки такие… строгие знакомые.

— Я не знакомая. Я собираюсь вас выселить.

— Сразу к делу. Мне нравится ваш подход, — призрак уселся на воздух примерно на уровне кресла, будто оно всё ещё было настоящим для него, и закинул ногу на ногу. — Так вот. Я здесь прописан.

— Вы умерли.

— Ну и что? Прописка-то осталась. «Я узнавал», — гордо сообщил призрачный Сергей Матвеевич.

«Действительно узнавал, — подумала Анастасия, доставая планшет для заметок. — Готовился к встрече. Хоть какое-то уважение к процессу, и на том спасибо».

— По статье двенадцать Навьего Кодекса, — сказала Горынская вслух, — нематериальное существо, не оплачивающее коммунальные услуги, автоматически утрачивает право на жилплощадь. У вас есть возможность оплачивать счета?

Повисла пауза. Сергей Матвеевич поскрёб полупрозрачный подбородок.

— У меня есть отличная пачка сушёных листьев, — сказал он с видом человека, предлагающего козырную карту. — Клён, дуб, немного берёзы для разнообразия. Могу отсыпать сколько нужно.

— Банк такое не примет.

— А если я договорюсь бартером? — оживился Сергей Матвеевич. — Соседке снизу помогаю отпугивать голубей с балкона. Она мне за это иногда ставит блюдце с молоком. Думает, что я кот. Или домовой какой. Может, и коммунальщики на что-то такое согласятся?

— Коммунальные службы принимают деньги, — терпеливо пояснила Анастасия. — Не молоко, не листья, не услуги по отпугиванию голубей, какими бы качественными они ни были.

— Узкое мышление у вашей бюрократии, — вздохнул призрак и попытался откинуться на спинку кресла поглубже, но, будучи нематериальным, просто провалился сквозь неё почти до пола и завис в неловкой позе на одно мгновение. Но тут же выпрямился с достоинством, будто ничего и не произошло. — Ладно. Допустим, деньги. А если я найду работу? Устроюсь на работу?

— Куда? — искренне удивилась Анастасия.

— Сторожем на кладбище! Там свои, поймут, войдут в положение.

— Без физического тела вас не возьмут даже туда, — вставила Забава из-за спины Горынской, и в голосе ведьмочки звучало неподдельное сочувствие. — Я узнавала для похожего случая. Их даже туда не берут. Обидно, да?

Сергей Матвеевич философски вздохнул, насколько вообще способен вздыхать призрак, у которого, строго говоря, нет лёгких.

— Значит, найду адвоката, — заявил он с достоинством человека, разыгрывающего последний козырь в карточной игре. — Своего. Призрачного.

— Ваше право. У вас неделя на то, чтобы найти способ оплатить счета, либо согласиться на выселение добровольно. Иначе дело пойдёт в суд, и, поверьте, я работала с делами посложнее вашего.

— Например?

— Разводила оборотня, у которого версии показаний менялись в зависимости от фазы луны.

— Впечатляет, — признал Сергей Матвеевич и вдруг усмехнулся совсем не так лениво, как раньше, а с каким-то мелькнувшим и тут же спрятанным любопытством. — А вы вообще спите когда-нибудь, госпожа адвокат? У вас взгляд человека, который либо давно не отдыхал, либо помнит наизусть слишком много законов.

— И то, и другое, — коротко ответила Анастасия и направилась к выходу, оставив Валентину Ивановну наедине с мужем-призраком и телевизором.

Уже у машины брошь на лацкане пиджака снова стала холодной, на этот раз настойчивее, будто кто-то с той стороны постучал. Анастасия машинально прижала ладонь к серебряному змею.

«Ну что тебе опять»? — мысленно спросила Горынская, садясь за руль служебного автомобиля. — «У меня понедельник, дождь и клиентка, у которой муж отказывается покидать не только брак, но и квартиру. Скажи кто-то в этом городе умеет вовремя отпускать вообще хоть кого-нибудь?»

Ответа, разумеется, не последовало. Брошь молчала так же красноречиво, как и контракт с тремя одинаковыми подписями, спрятанный в самом нижнем ящике стола в квартире Горынской.

Сквозь моросящий дождь и стекло автомобиля меланхолично светилось окно квартиры, из которого доносился звук снова включившегося телевизора. Передача ещё не закончилась, и ведущие вновь спорили про рыбалку.

«Всё-таки некоторые привычки переживают даже смерть».

Анастасия завела машину, и та медленно выехала со двора.

«Ладно, Сергей Матвеевич, — подумала Анастасия, выруливая на проспект. — Посмотрим, кто из нас упрямее. Вы со своей пропиской и рыбалкой или я со своим вот уже трёхлетним контрактом. Хотя, стоит признаться, ставки явно не в мою пользу. У вас хотя бы есть шанс на развод с этим миром. А у меня три головы, одна общая тройная подпись и полное отсутствие желания у моего мужа отпускать хоть что-то из того, что он однажды решил считать своим».

Магический суд по делам нежити, нечисти и прочим существам вне квалификации располагался в здании, которое снаружи выглядело как обычная районная администрация, а внутри, как нечто среднее между древним капищем и залом ожидания на вокзале, где вот-вот объявят задержку поезда в иной мир.

Анастасия пришла за пятнадцать минут до начала, как приходила всегда. Это была привычка, оставшаяся у неё со студенческих лет, когда опоздание, казалось, хуже проигранного дела.

— Волнуетесь, Анастасия Олеговна? — Забава плюхнулась рядом на скамью, прижимая к груди папку с документами так, будто внутри лежала не подшивка бумаг, а нечто хрупкое и живое.

— Нет.

— А зачем тогда три раза перечитывали?

— Потому что хочу процитировать всё точно, — Анастасия не отрывала взгляда от входной двери. — Разница между «утратил право» и «может утратить право» решает исход половины моих дел.

— Вы никогда не нервничаете, — с восхищением протянула Забава. — Кодекс говорит, вы даже со Змеем не нервничали, когда выходили за него.

— Кодекс много чего говорит, — сухо ответила Анастасия. — Часть из этого правда.

«А большую часть ворон выяснил, докладывая моему мужу каждый вечер обо мне, — добавила Горынская мысленно, — но об этом мы с тобой, Забава, поговорим как-нибудь потом. Не в зале магического суда».

Забава протянула начальнице термос.

— На всякий случай. Он без бодрящих добавок, честное слово, — ведьмочка даже руку к груди приложила для убедительности. — Просто обычный чай. Ромашковый.

— Заботишься обо мне?

— Забочусь о деле, — с достоинством уточнила помощница. — Вы выигрываете, когда спокойны. Нервной вы один раз что-то там напутали и полдня переживали. Мне проще напоить вас чаем, чем слушать ваше самобичевание.

Анастасия фыркнула, у неё получилась почти улыбка, какую адвокат по невозможным делам вообще себе позволяла перед заседаниями. А затем Горынская отпила прямо из термоса.