Кудрявый лицеист ответил на поэтические дифирамбы не без иронии, ведь лесть, даже и дружеская, губительна для неокрепшего таланта. И Пушкин не был бы Пушкиным!

А завершает, как истинный эпикуреец:

Один из друзей – «сын лени», второй – «сын неги», словом – братья!

Как и Пушкин, Антон Дельвиг – прирождённый москвич: родился в Первопрестольной в августе 1798-го.

И хоть происходил Дельвиг из семьи прибалтийских немецких баронов, «родом германец», немецкого не знал. (Вспомним, что и Пушкину не давался сей язык, в отличие от французского.)

В лицее числился далеко не первым учеником, а причиной тому не отсутствие природных дарований, но леность, возведённая почти в священный культ.

Зато своенравная муза «посетила» Дельвига рано, и уже в 1814-м в «Вестнике Европы» напечатаны его стихи «На взятие Парижа», скрывавшиеся за патриотической подписью «Русский».

Перешагнув лицейский порог, служил в Департаменте горных и соляных дел, в Канцелярии Министерства финансов, помощником библиотекаря (а им был в то время Иван Андреевич Крылов!) в Императорской Публичной библиотеке.

Не разлучался с музой, но отдал дань и деятельности издательской: совместно с Орестом Сомовым, писателем и критиком, «взрастил на снегах» семь номеров «Северных цветов» и альманах «Подснежник». А на исходе жизни, в 1830-м, затеял издание «Литературной газеты», к коему привлёк и Пушкина.

Антон Дельвиг-лицеист. Акварельный портрет

Портрет Дельвига, каким летом 1827-го запечатлел его в Ревеле художник Шлезигер, близок со словесным, что остался в памяти современника: «Болезненная полнота его казалась дородством: он был росту выше, чем среднего; лицо имел открытое, лоб высокий прекрасный, всегда спокойный; голубые глаза его, вечно вооружённые очками, выказывали невыразимую доброту, ум и мысль».

Таким знал своего милого Дельвига и Пушкин. Лицейская их дружба оказалась на редкость прочной, чему свидетельствовал и Сергей Комовский: «По выходе из Лицея Пушкин, сохраняя постоянную дружбу к товарищу своему барону Дельвигу, коего хладнокровный и рассудительный характер нравился ему более других (несмотря на явное противоречие с его собственным), посещал преимущественно литературные общества Карамзина, Жуковского, кн. Вяземского, Воейкова, графа Блудова, Тургенева…»

Друзья встречались часто, но никто из них не подозревал, что встреча их воскресным августовским днём 1830 года станет последней. Пушкин уезжал в Москву, и Дельвиг, будто предчувствуя вечную разлуку, вызвался проводить друга: вдвоём они отправились пешком до Царского Села и, верно, всласть наговорились. По дороге их нагнал в экипаже князь Вяземский. Возможно, друзья втроём отобедали у Василия Жуковского, жившего тогда в Царском Селе. Первая встреча и последняя – в Царском Селе, любимом «отечестве», как некий знак судьбы…

Александр Пушкин-лицеист. Гравюра Е. Гейтмана. 1822 г.

По сути, Пушкин ехал навстречу своей «чудотворной» иль «детородной» Болдинской осени. Туда же, «для доставления в сельцо Болдино», адресовано и ноябрьское письмо Дельвига: «С получением сего письма, радость-душа моя, садись за бумагу и напиши мне все пьесы, для “Северных цветов” тобою приготовленные. Нынче они мне помогут более, чем когда-нибудь. Литературная Газета выгоды не принесла и притом запрещена за то, что в ней напечатаны были новые стихи Делавиня[2]. <..> Булгарин верным подданным является, ему выпрашивают награды за пасквили, достойные примерного наказания, а я слыву карбонарием, я русской, воспитанный Государем, отец семейства и ожидающий от царя помощи матери моей и сестрам и братьям. – Целую тебя, душа моя, и жду от тебя утешения, то есть не уверений в участии, я знаю, что ты меня любишь, но стихов, стихов, стихов! Мне надо их! Слышишь ли, Болдинской помещик! Прощай. Твой Дельвиг».

Журналистских нападок и насмешек претерпел романтик Дельвиг в избытке, да и детище его, «Литературная газета», пала, не выдержав клеветнических наскоков небезызвестного Фаддея Булгарина.

Настали унылые времена: Дельвигу грозит чуть ли не царская опала, ему, сыну и старшему брату, должно заботиться об участи родной семьи, оставшейся без кормильца, да и жена, милая Сонечка, ветреностью своей печалит сердце. Разве что пушкинские строки, обращённые к нему, служат утешением?!

А на исходе декабря, в канун новогодия, Пушкин распечатал присланный ему из Петербурга свежий номер альманаха «Северные цветы на 1831 год». Однако жизни в том новым году его создателю, Дельвигу, было отмерено ровно две недели: четырнадцатого января в восемь часов вечера его не стало… Причиной столь ранней смерти назвали «гнилую горячку», сопряжённую, однако, и с душевными потрясениями.

Но задолго до всех бед из-под пера Дельвига «выпорхнул» его волшебный «Соловей», обратившийся дарованием Алябьева чудным романсом, что запела вскоре вся Россия! Да и поначалу стихотворение, напечатанное на страницах «Северных цветов на 1826 год», именовалось «Русской песней».

Впервые же трели «Соловья» раздались под сводами Императорского Большого театра в январе 1827-го, а первый исполнитель романса – оперный тенор Пётр Булахов, любимец публики и тогдашняя знаменитость.

Поговаривали, Дельвиг якобы посвятил стихи те Пушкину, – ведь именно его современники величали «Соловьём русской поэзии». Так ли?! Кто сможет утвердить то либо опровергнуть? Правда, в газете «Молва» за 1880 год появилась заметка за подписью «Лисенков», известного книгоиздателя, а прежде книгопродавца, утверждавшего, что барон Дельвиг лично ему говорил, что написал тот стих в ответ на высылку Пушкина из Петербурга и что «голосистый соловей» и есть сам поэт.

«Северные цветы на 1832 год» – журнал, изданный в память Дельвига

А доверия Иван Тимофеевич Лисенков достоин хотя бы потому, что был знаком и с Пушкиным, и с Дельвигом. Строки из мемуаров издателя: «Поэт барон Дельвиг, издатель “Литературной газеты”, бывший… часто на час, приводил с собою всех литературных тружеников на перепутье по Невскому проспекту к Сленину, где и отличались разными остротами и сарказмами на всё им знакомое». И хотя речь идёт о весьма популярной средь литературной братии книжной лавке Ивана Васильевича Сленина, но друзья, Пушкин и Дельвиг, нередко наведывались и в его книжную лавку, впрочем, как многие книгочеи, в их числе – любители редкостных изданий, да почти весь мыслящий Петербург. Именно Лисенков взялся за издание «Илиады» Гомера в переводе Гнедича. Бойко расходились в его книжной лавке и пушкинские творения.