Евгений Баратынский в последние годы. Начало 1840-х гг.

К тому времени Евгений Баратынский – признанный поэт: особую известность ему снискали поэмы «Эда» и «Пиры», собрание лирических стихов.

Он идёт в ногу с Пушкиным, почти вровень. Дама-москвичка, заметив двух знаменитостей, входящих в залу Благородного собрания, не скрывает восторга: «Мы увидали Пушкина с хор Благородного собрания. Внизу было многочисленное общество, среди которого вдруг сделалось особого рода движение. В залу вошли два молодых человека. Один был блондин, высокого роста; другой брюнет – роста среднего, с чёрными кудрявыми волосами и выразительным лицом. Смотрите, сказали нам: блондин – Баратынский, брюнет – Пушкин. Они шли рядом, им уступали дорогу». То был год 1827-й.

Встречи продолжились. «Кто тебе говорит, – вопрошает Пушкин жену, словно оправдываясь, – что я у Баратынского не бываю? Я и сегодня провожу у него вечер, и вчера был у него. Мы всякий день видимся».

Затем меж приятелей наступило охлаждение. Что тому причиной? Полагают, что Баратынским завладело не совсем доброе чувство, зависть к громкому успеху творца «Онегина». Он тех чувств почитателей Пушкина не разделял…

Последней встрече с приятелем в Москве, в мае 1836-го, Пушкин посвятил лишь две ёмкие строчки: «Баратынский однако ж очень мил. Но мы как-то холодны друг ко другу». (Из письма к Наталии Николаевне.)

Но смерть Пушкина, несмотря на прежнюю отчуждённость или холодность, Евгений Баратынский воспринял как личное горе, оплакивал глубоко, искренне. «Пишу к вам под громовым впечатлением, произведённым во мне и не во мне одном ужасною вестью о погибели Пушкина. Как русский, как товарищ, как семьянин скорблю и негодую. Мы лишились таланта первостепенного, может быть, ещё не достигшего своего полного развития… Я потрясён глубоко и со слезами, ропотом, недоумением беспрестанно себя спрашиваю: зачем это так, а не иначе? <..> Провидение отвело око своё от поэта, давно составлявшего её (России) славу…» – из письма к князю Вяземскому.

Однако ж и ему самому провидение отпустит считаные годы: в июне 1844-го Баратынский, отправившись в европейское путешествие с супругой Анастасией Львовной, скончался в Неаполе, средь роскоши итальянской природы, успев восхититься огнедышащим Везувием. Однако его Везувий, кипящий лавою необузданных страстей и чаяний, внезапно угас…

Вид Неаполитанского залива и Везувия, который мог созерцать Баратынский на исходе жизни. Старинная литография

Вечным напоминанием о безоблачном для него времени осталась старинная литография, что, как и прежде, висит на стене пушкинского кабинета. И взирает с неё Евгений Баратынский, счастливец во цвете лет, ещё не съедаемый, подобно пушкинскому Сальери, чёрной завистью.

Верно, о надежде, что обретёт читателей в неведомых ему грядущих поколениях. Ведь об этом ему некогда и мечталось.

Портрет барона Дельвига, оказавшись в «компании» с Баратынским и Жуковским, украсил пушкинский кабинет. Вот уж кто из друзей мил был сердцу Пушкина! И взирал он на портрет Дельвига не раз и, быть может, в слезах. Но сей лик друга, рано покинувшего мир, живителен для Пушкина, диалог с ним продолжился. Нескончаема та беседа…

Почти, как и ранее, когда Пушкин дружески корил гениального ленивца: «Ты всё тот же – талант прекрасный и ленивый. Долго ли тебе шалить, долго ли тебе разменивать свой гений на серебряные четвертаки… Поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая – твой истинный удел…»

Правда, красавица Анна Керн, хоть и любила искренне своего приятеля, имела собственное мнение: «…Дельвиг не был гениальным поэтом, но название поэтического существа вполне может соответствовать ему, как благороднейшему из людей».

Барон Антон Дельвиг. Художник В. Лангер. 1830 г.

А сам портрет, точнее литография по рисунку Валериана Лангера, приложенная к альманаху «Царское Село», явлена была в 1830 году.

Ещё в пору, когда художник только приступил к работе, Антон Дельвиг не преминул пошутить над собственным изображением: «Лангер рожу рисует мою и, кажется, трафит». Вот она, перекличка поэтов, – как тут не вспомнить, что и Пушкин пенял Кипренскому, правда, поэтически, что славный «портрет-зеркало» ему льстит!

Итак, создателя портрета Дельвига Валериана Лангера природа щедро одарила талантами: акварелиста, литографа, теоретика искусств, а также литератора и переводчика. Юный Валериан поступил в Царскосельский лицей в памятном для России 1812-м, вслед за Пушкиным и Дельвигом.

Его карандашу и резцу принадлежит честь создания альбомов с видами Царского Села. Директор лицея Егор Антонович Энгельгардт, восхищённый способным выпускником, преподнёс августейшей чете альбомы с чудесными литографиями Лангера. И не ошибся. Государь Николай I милостиво даровал художнику бриллиантовый перстень, императрица Александра Фёдоровна жаловала молодому дарованию золотые часы. К слову, к числу запечатлённых Лангером царскосельских видов были и любимые лицеистами уголки, и один из них: «Лицейский садик в Царском Селе, вид “Грибка”».

Но и широкой публике знакомы были творения Лангера: обложки и фронтисписы многих русских журналов, в их числе альманахов «Северные Цветы» и «Подснежник», мастерски им исполненные.

Создав же карандашный портрет Антона Дельвига, литографировал его для альманаха «Царское Село». Вот этот-то «царскосельский» портрет и подарил Дельвиг давнему товарищу. Портрету вместе с его тогдашним владельцем приходилось менять адреса, пока наконец-то не «укоренился» он в последней петербургской квартире Пушкина. Правда, в то время самого Дельвига пять лет как не было уж на свете… Тем горше и светлее была его память для «осиротевшего» друга.

…Ну а портрет Дельвига, как и литография Баратынского, отошли впоследствии к Ольге Сергеевне и подарены ею Сергею Комовскому.

Узы лицейской дружбы крепки, и первый узелок на ней поэтический – стихи юного Дельвига:

Удивительная прозорливость! Будто пред шестнадцатилетним лицеистом раскрылось будущее величие его друга, столь же юного, как он сам. Да и заканчивалось посвящение воистину пророчески: