Да и главное, не было бы самих наследников поэта, словно подхвативших эстафету первой хранительницы Наталии Пушкиной – матери и бабушки. А ведь в них, по слову Бунина, «текла кровь человека для нас уже мифического, полубожественного!». Правда, та восторженная запись обращена к Елене Пушкиной, в замужестве фон Розенмайер. С ней, внучкой поэта и русской эмигранткой, не раз встречался в Ницце великий писатель-изгнанник. Отдадим должное Елене Александровне, ведь покидая Россию в роковом семнадцатом, наспех, второпях, не забыла же она взять в долгие и неведомые странствия фамильные реликвии! Такова была незыблемая семейная традиция – беречь всё, что связано с жизнью Пушкина, заложенная ещё его вдовой.

А младшей дочери поэта Наталии пришлось не раз переступать порог дома, отмеченного скорбной памятью: «Квартира, где умер отец, была матерью покинута, но в ней впоследствии жили мои знакомые… и я в ней часто бывала».

Квартире в доме на набережной Мойки, «от одних ворот до других», суждено было остаться за Пушкиным не на годы, как мыслилось поэту, на вечные времена.

Менялись владельцы пушкинского жилища, менялся его облик. А в 1910-х годах инженер Гвоздецкий и вовсе превратил аристократический особняк в заурядный доходный дом, изменив облик и планировку квартиры поэта.

Историческая реконструкция началась лишь осенью 1924-го (владельцем мемориальной квартиры стало общество «Старый Петербург), и к февралю следующего года, к годовщине гибели Пушкина, восстановлен был кабинет поэта. Много-много позже благодаря плану пушкинской квартиры, начертанному Жуковским, да воспоминаниям современников столовая и буфетная, комнаты сестёр Гончаровых и детская, спальня, помещения для прислуги и парадная лестница, – все они обрели свой первозданный вид.

Старые стены как магнитом притянули вещи, что ранее составляли обстановку квартиры поэта. Кресла, зеркала, диваны, туалетные и ломберные столики, сменив за столетия многих хозяев, вновь вернулись на прежние места. И даже отрезок старых штор, ярко-розовой шёлковой занавеси с тканным золотой нитью узором, свершив долгий путь: Петербург – Михайловское – Маркучай – Париж, оказался там же, откуда и был некогда увезён.

Будто в противовес всем законам бытия, утраченное пушкинское пространство наделено тайной и непознанной силой, силой самовозрождения!

Гравюра эта с ликом лорда-романтика, что некогда Александр Сергеевич подарил барышне Анне Вульф, имеет особую, поэтическую, историю.

Не случайно любовью к Байрону наградил Пушкин и своего мятежного героя. Вот Татьяна Ларина тайно проникает в деревенский кабинет Онегина, давно им покинутого. И что же предстаёт взору влюблённой барышни?

Но прежде чугунной фигурки Наполеона бросается в глаза Татьяне портрет лорда Байрона, кумира того, кто в её в девичьих грёзах обратился божеством.

Вот и современники Пушкина находили, что «онегинский» кабинет списан чуть ли не с его собственного в Михайловском. Так что Джордж Ноэль Байрон порою взирал со стены на своего русского собрата и, позабыв английскую холодность, вступал с ним в безмолвную, но горячую беседу.

Верно, и ему, тогдашнему кумиру, лестно было бы знать, что в далёкой, никогда не виданной им России обрёл он столь страстного поклонника, – да и сам Пушкин не скрывал, что одно время буквально «сходил с ума от Байрона». Модная «болезнь» светской молодёжи в ту пору – «байронизм» – не обошла стороной и поэта.

Воссозданный кабинет поэта в Михайловском. Слева на стене – портрет Байрона

Любовь та у Пушкина с годами не остыла, эпиграфом к восьмой главе «Онегина» избраны байроновские строчки:

Пред памятью Байрона, творца «Чайльд Гарольда», «Дон Жуана», «Гяура» и «Корсара», к тому же и национального героя Греции, сражавшегося за её свободу, Пушкин благоговел.

Пожалуй, самые всеобъемлющие строки о жизни и судьбе своего кумира, те, что высказал он однажды князю Вяземскому, словно ведя с приятелем давний спор: «Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чёрт с ними! слава Богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлечённый восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо – а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. <..> Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. – Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе».

А прежде не удержался от восклицания: «Что за чудо “Дон Жуан”! я знаю только пять первых песен; прочитав первые две, я сказал тотчас Раевскому, что это chef-d'œuvre (шедевр. – фр.) Байрона…»

«Будь заодно с Гением» – так сказать мог только Гений о Гении!

Но что особо вызывало уважение русского поэта – лорд Джордж Ноэль Гордон Байрон чтил имена далёких своих предков: «Говорят, что Байрон своею родословною дорожил более, чем своими творениями. Чувство весьма понятное! Блеск его предков и почести, которые наследовал он от них, возвышали поэта…» Да ведь и сам Пушкин следовал тому же правилу: «…Предпочитать свою собственную славу славе целого своего рода была бы слабость неизвинительная».

В Греции Байрон заболел лихорадкой и перед смертью произнёс полные героизма и не канувшие в Лету слова: «Сестра моя! дитя моё!.. бедная Греция!.. я отдал ей время, состояние, здоровье!.. теперь отдаю ей и жизнь!» Апрельский день 1824-го стал последним для лорда-поэта, не достигшего и сорокалетия. Романтическая его жизнь завершилась и романтической кончиной.

И как апофеоз приключенческой жизни Байрона – божественные слова панихиды, что заказал его русский собрат, и прозвучавшие под сводами храма на городище Воронич.

Случится то в годовщину гибели славного шотландца, 7 апреля 1825 года, о чём сам Александр Сергеевич и сообщил Петру Вяземскому: «Нынче день смерти Байрона – я заказал с вечера обедню за упокой его души. Мой поп удивился моей набожности и вручил мне просвиру, вынутую за упокой раба божия боярина Георгия. Отсылаю её к тебе».