Джордж Гордон Байрон. Портрет шотландца-романтика, подаренный Пушкиным Анне Вульф

Поведал о том и брату Лёвушке: «…Я заказал обедню за упокой души Байрона (сегодня день его смерти). Анна Николаевна также, и в обеих церквах Тригорского и Воронича происходили молебствия…»

Тригорская барышня Анна Вульф. Именно она, страстно, но увы, безответно, влюблённая в поэта, удостоилась его чудесного подарка, портрета великого британца, – «на память о совместном чтении Байрона на английском языке».

Нет, вовсе не случайно Викентий Вересаев, через столетие, заметил: «У Пушкина был с нею (Анной Вульф) самый вялый и прозаический роман, и в одном из писем к ней он сам называл себя её “прозаическим обожателем”».

Чего стоят хотя бы данные ей «нравоучения» поэта: «Слушайте хорошенько: 1) Ради Бога, будьте легкомысленны… 2) Носите короткие платья, потому что у вас хорошенькие ножки, и не взбивайте волосы на височках, хотя бы это и было модно, так как у вас, к несчастью, круглое лицо. 3) С некоторых пор вы стали очень осведомлённой, однако не выказывайте этого, и если какой-нибудь улан скажет вам, <что с вами нездорово вальсировать> не смейтесь, не жеманьтесь, не обнаруживайте, что польщены этим; высморкайтесь, отвернитесь и заговорите о чём-нибудь другом. 4) Не забудьте о последнем издании Байрона».

Лишь последний «совет» не вызвал, верно, горького вздоха, а может и слёз бедной Аннет, прочитавшей эти строки в июле 1825-го…

Перед кончиной сжегшая письма поэта, обращённые к ней, подарок-портрет Анна Николаевна сберегла. В подлинности его нет сомнений. Ведь Прасковья Александровна Осипова-Вульф, в отличие от дочери, пощадившая пушкинские послания от огня, они хранились в её бюваре с надписью: «Вот что осталось от щастливаго (sik!) времени моей жизни», – на обороте старинной гравюры надписала на французском: «Presénté par Alexandre Pouchkine á M-lle Annette Woulff. l'an1828». (Подарен Александром Пушкиным мадемуазель Аннет Вульф. 1828 год). Читается и факсимильная надпись на исторической окантовке: «Noel Byron».

Автор гравюры, исполненной, по словам знатоков, в стиле меццо-тинто, либо «чёрной манере», замечательной благородными бархатистыми тонами, глубиной и богатством оттенков, – английский художник Чарльз Тернер. Но сам оригинал, «Портрет Джорджа Гордона, 6-го лорда Байрона», принадлежит кисти живописца Вильяма Эдварда Веста и явлен был им в итальянской Пизе за два года до кончины поэта-романтика. Великий шотландец успел восхититься творением мастера, назвав его «лучшим своим портретом».

Чудесная гравюра, помнившая тепло пушкинских рук, счастливо уцелела – её в фатальном для России семнадцатом успела передать в Пушкинский Дом баронесса Светлана (Анна) Николаевна Вревская, урождённая Лопухина. Год тот выдался несчастным и для неё, владелицы усадьбы Голубово Островского уезда Псковской губернии, – в сентябре 1917-го покинул земной мир муж барон Павел Вревский.

Павел Александрович приходился внуком баронессе Евпраксии Вревской, и надо полагать, был её любимцем. Изо всех детей плодовитой Евпраксии Николаевны сын Александр Вревский (наречённый не в честь ли обожаемого ею Пушкина?!) достиг больших успехов на жизненном поприще, став генерал-губернатором обширного Туркестанского края. Прославленный генерал и явился отцом маленького барона Павла. Именно ему, любимому внуку, завещала Евпраксия Николаевна фамильные раритеты, связанные с памятью первого поэта России. Позднее, уже после кончины бабушки-баронессы, Павел Александрович передал их в Санкт-Петербург, в Пушкинский Дом.

Евпраксия Николаевна Вульф (в замужестве баронесса Вревская). Гравюра 1829 г.

Любопытна история одной книги из фамильного собрания Вревских. Это томик «Онегина» с красным кожаным корешком, без обложки, изданный в 1833 году. Дарственная пушкинская надпись, сделанная карандашом, почти стёрта: «Баронессе Евпраксии Николаевне Вревской. 22 сент 1835 Михайловское». На листе перед шмуцтитулом баронесса надписала по-французски: «Подарено моему дорогому Павлу на память о его посещении Голубова 3 января 1877 г. его бабушкой Е. Вревской». Вверху надписи Павел Александрович сделал важную пометку: «Прошу не стирать карандаш, ибо это почерк поэта А.С. Пушкина».

Внуков у Евпраксии Николаевны, как и детей, было превеликое множество. Но, пожалуй, лишь барон Павел Вревский оказался достойным доверия бабушки, «милой Зизи», воспетой русским гением.

В большом семействе сберегалась память о фамильном особняке, утопавшем в садах, и жизни в нём: «Вправо от столовой – столь же большая гостиная. Вся мебель из красного дерева. Туркестанский ковёр во весь пол глушит шаги. В комнате как-то строже. По стенам портреты. <..> По углам стоят мраморные бюсты А.С. Пушкина и А.А. Дельвига. <..> Ближе к дому – цветники – предмет особого внимания и любви хозяев. Весь сад насаждал Борис Александрович (барон Вревский, муж Евпраксии Николаевны. – Л.Ч.), любитель садоводства, не без участия А.С. Пушкина, который, по преданию, посадил несколько деревьев».

Мемуаристка не забывает упомянуть, что в одном из ящичков шифоньерки сберегался «серебряный ковшичек, которым Евпраксия Николаевна разливала жжёнку в Тригорском, угощая Пушкина, А. Вульфа и Н. Языкова в незабвенное лето 1826 г.».

Со жжёнкой, приготовленной изящными ручками юной тригорской барышни, ничто не могло сравниться! Восхищения друзей брата Алексея – Николая Языкова и Пушкина, их поэтические восторги и похвалы, доставляли милой Зизи немало радости. «Сестра моя Euphrosine, бывало, заваривает всем нам после обеда жжёнку: сестра прекрасно её варила, – много позже вспоминал Алексей Вульф, – да и Пушкин, её всегдашний и пламенный обожатель, любил, чтобы она заваривала жжёнку… и вот мы из этих самых звонких бокалов, о которых вы найдете немало упоминаний в посланиях ко мне Языкова, – сидим, беседуем да распиваем пунш. И что за речи несмолкаемые, что за звонкий смех, что за дивные стихи то того, то другого поэта сопровождали нашу дружескую пирушку!»

Жжёнке, что собственноручно варила Евпраксия Вульф, посвящен поэтический диалог друзей – Языкова и Пушкина. Ах, как сладостно вспоминал Языков о дружеских пирушках, «когда могущественный ром с плодами сладостной Мессины», вступив в союз «с вином, переработанным огнём», «лился в стаканы-исполины!».

Обычно застенчивый Языков преображался и восторженно воспевал то ли волшебный напиток, то ли его создательницу.

И то юное и весёлое счастье Евпраксия Николаевна помнила до конца своих дней, сберегая «свидетеля» и «участника» тех дружеских застолий – серебряный ковшик с длинной ручкой, коим она разливала по бокалам сладкую хмельную жжёнку. Ту, что так пришлась по вкусу Александру Сергеевичу!

…Баронесса Светлана Вревская оставалась хранительницей Голубово до февраля 1918-го, – в тот тревожный год ради собственного спасения пришлось ей перебраться из барской усадьбы во Псков. Однако же вдова действительного статского советника, Варшавского вице-губернатора и церемониймейстера Императорского двора ненадолго пережила супруга, почила, вероятно, на исходе того же восемнадцатого. Но успела свершить, быть может, одно из значимых деяний жизни: спасти фамильную реликвию для будущих поколений.

И ныне гравированный портрет Байрона – раритет пушкинской квартиры на Мойке, а копия его украшает кабинет поэта в Михайловском.