Эта вера, повторяю, объективировалась в действии, в победе; ей хватило сил для того, чтобы мировой либерализм хотя бы ненадолго приуныл. О чём смутно догадывались газетчики «Манчестер гардиан», когда в связи с «Аппамом» сравнили остроумную дерзость немецких моряков с подвигами английских владык морей, заключив, что последних «редко отличало то освежающее, преображающее, беспокойное мироощущение, которое лишь и приводит к крупным переменам в мире»? О чём догадывался римский публицист, написавший: «Кому бы ни принадлежали ваши симпатии, нельзя не видеть того, что немцы во всех областях продемонстрировали решающую инициативу, а роль прочих держав в целом свелась к подражанию немцам»? О чём, наконец, догадывался гражданин Эрве, назвавший в своей газете немцев врагом, который вызывает у Франции «отвращение», но вновь демонстрирует все качества наших отцов революционной поры – организационные способности, решительность, смелость, «всё то, чего нам сегодня, похоже, не хватает»? Если перечисленные им качества не узурпированы навечно каким-либо народом, а переходят от одного к другому, тогда что, кто их раздаёт, будит, выявляет? Разве не время, не история, столь примечательно одаряя один народ, демонстрируют, что на время простёрли над ним свою длань?

Так полагала Германия в 1914 году и имела на это право. И если сегодня Германия так полагать уже не может, если, ещё не капитулировав физически, она близка к капитуляции духовно-душевной, то это объясняется не только чрезмерно сильным давлением извне, не только тем, что страна истощилась под грузом страданий. Истощение это в большой – и скверной – степени внутреннее; по всей вероятности, я не преувеличу заслуг литератора цивилизации, сказав, что прогрессирующий процесс разложения в значительной мере его дело, воздействие его учения о «более высоком нравственном уровне» демократии, о том, что нам необходимы «улучшения» (не те улучшения, которые необходимы и всему миру, а улучшения, как их понимают другие и усилиями других). Повторяю, не думаю, что этим утверждением я переоцениваю влияние литератора, ибо когда мне говорят, что наша душевная рыхлость – лишь результат нашей национальной слабости, немецкой склонности к самопредательству, я возражаю, что инструментом и выражением этих слабости и склонности надобно считать как раз литератора цивилизации. «Более высокий нравственный уровень»? А это-то тут при чём? Не угодно ли, дабы скоротать нелёгкое время, чуть пристальнее к нему присмотреться?

До войны мир лежал во зле – кто будет это отрицать? Приподнимется ли он когда-нибудь или же намерен упокоиться там навсегда, просто иным образом, мне неведомо; признаться, для конкретных прогнозов по данному вопросу мне недостаёт риторического полёта. Но, несомненно, формы греховности мира были вопиющими, отвратительными. Он был поглощён бессмысленным поклонением благосостоянию. Экономика была для него всем, и разновидность, облик, имя этой экономики – капитализм, а ещё больше империализм, который можно также назвать «капиталистическим милитаризмом»; если не ошибаюсь, литератор именно так его и называет. Не скрою, манера нашего святого говорить о капитализме и империализме как о губительнейшем деле дьявола, о преступлении перед человечеством, всегда казалась мне довольно смешной. Словно капиталистическая экспансия, говорил я себе, не является необходимой ступенью эволюции экономической жизни. Словно существует хоть какая-то возможность, что после этой войны «империализма» будет меньше; всё указывает на то, что будущее увидит парочку гигантских мировых империй, которые – войдёт ли в их число Германия или нет – поделят между собой управление земным шаром; а слова про «права малых наций» будут считаться лживыми сентиментальными фразами, каковыми являются уже сегодня. И прежде всего: словно демократия хоть как-то противоречит империализму и капитализму, более того, словно она почти не солидарна с ними, не идентична им. Но там, где она существует или ради соблюдения риторической пристойности утверждается, будто она существует, там в глазах литератора цивилизации завесой «прекрасности» покрываются все империалистические грехи.

Если кратко, это доктринёрская ложь. Не та свободная, справедливая, подлинная мужественность, на какую до недавнего времени была вполне способна либеральная вера. Только что в газеты попало письмо старого уже Теодора Моммзена, написанное в 1898 году, в год испано-американской войны. «В пору моей молодости, – говорилось там, – довольно широко была распространена вера в то, что мировой порядок неуклонно движется к лучшему и что этот прогресс найдёт выражение в повсеместном учреждении республик. Получив возможность наблюдать таковые преобразования в действительности, все постепенно отошли от юношеских глупостей. Но к столь горьким разочарованиям, какие пришли с этой войной, поклонники республики всё-таки готовы не были. Лицемерная гуманность, насилие над более слабыми, спекуляции и чаемый биржевой ажиотаж как цель войны придают данному американскому предприятию вид ещё более недостойный, чем имеет худшая из так называемых кабинетных войн, и вполне способны избавить от мечтаний последнего республиканца». Право, какая отрада для слуха – слышать язык мучительной честности после шести, а то и более лет словоизвержений истеричного доктринёрства и демократического прекраснодушия! Где был протест литературного святого, когда Италия с воистину мальчишеским легкомыслием блеснула импровизацией завоевания Ливии и, как писал Гульельмо Ферреро в начале мировой войны, «никто не задумался о возможных последствиях столь грубого попрания прав народов и столь внезапного нарушения европейского равновесия»? Поскольку речь шла о воле демократии, где был тогда антиимпериалистический гнев нашего литератора цивилизации? Он нашёл слова нежной психологической проницательности: Италия, дескать, опасается, как бы её не оттёрли от колониальной кормушки, – более ничего. Где был его антиимпериалистический морализм, когда прикрываемая Англией Франция, чьи настроения незначительно уступали её наглости перед 1870 годом, ничтоже сумняшеся нарушив договоры, «проникла» в Марокко? Широко раскрыв глаза, он восхищался Францией, мощной французской колониальной империей, империалистической демократией. В отвращении к брутальному беззаконию бурской войны всенародное чувство Германии было единодушно с французским; но наш литератор на тот момент, вероятно, ещё не преодолел эстетскую ступень и продемонстрировал моральную безучастность. Он хоть раз поморщился оттого, что Англия, не имея нужды в обороне страны, держит наёмническую армию единственно и исключительно в целях нападения и завоевания? Ни разу. Такое в порядке вещей. Можно без конца повторять, что совесть, нравственная чувствительность этого записного космополита и друга человечества всегда интимно-национальна. Для грехов других у него сплошные извинения; ибо что только не извиняет, не красит, не просветляет имя демократии!

Но, поставив этот риторический вопрос, мы подошли к пониманию того, что «демократия», в сущности, означает синтез, примирение власти и духа. Приблизились к точке, откуда видно, что литератор цивилизации, этот мнимый антитетик власти и духа, как политический воспитатель в действительности лелеет синтез власти и духа под знаменем демократии. Всмотримся: первыми репрезентантами демократии явились Англия и Франция – классическая страна политической экономии и классическая страна революции. Но экономика и революция – это выгода и добродетель, а объединяющее их словечко – «демократия». Ещё «политика». И «цивилизация». А всё это, в свою очередь, лишь названия чего-то более высокого и всеобщего – европейства. «Европеец, – гласит один из пунктов «учения», – во‐первых, хочет заниматься гешефтом; но, ведя дела, он, во‐вторых, тем не менее хочет нести в мир чуть больше нравственного, то есть прогрессивно-гуманного». Вот вам определение европейства, а заодно политики и цивилизации. Литератор цивилизации и мечтает воспитать в нас, немцах, бесценную психологическую способность фокусировать в одной точке, сводить в одно мораль и гешефт, гуманность и эксплуатацию, добродетель и выгоду; в этом и состоит политизация. Во время войны как воплощение такого европейства он славил английский дух. «В Ост-Индскую компанию, – говорил он, – входили люди денег, но то были гуманные люди денег, намеренные зарабатывать, одновременно неся счастье. Даже будь они вкупе со своими нынешними наследниками самыми безжалостными эксплуататорами, разве можно сомневаться в том, что они оказались правы, и без Англии тёмные массы Индии никогда не узнали бы относительного человеческого счастья, пусть оно выражалось просто в сравнительной безопасности обычной жизни?» Да мы и не сомневаемся, боже сохрани! За последние тридцать лет смертность в Индии выросла с двадцати четырёх до тридцати четырёх процентов – я читал. Причём произошло это из-за голода и чумы, в которых господское английское хладнокровие усматривает средство, ниспосланное Провидением против перенаселения. «Подумать только! – воскликнул как-то бывший государственный секретарь Америки У. Дж. Брайан. – Английскую администрацию оправдывают, что она не даёт индусам убивать друг друга, а чуму благословляют, поскольку она прибирает тех, кого правительство защитило от насильственной смерти». Это к вопросу об «относительном человеческом счастье» и «сравнительной безопасности обычной жизни», эдаком гуманистическом сопроводительном явлении того экономического факта, что попутно из Индии в Англию ежегодно перетекают сотни миллионов долларов. Ведь, в конце концов, речь идёт об Азии, о «тёмных массах», о niggers. Мы-то «европейцы», снаружи аристократы, хоть внутри демократы. А между тем Ирландия находится в Европе, прекрасная плодородная страна, которую соседний родственный народ завоевал, замордовал, закрепостил, разорил, наполовину обезлюдил своим хозяйствованием – и это сегодня, во второй половине XIX века. Однако напоминать об этом низко! Больше, больше самокритики! Приберись у себя, патриот! Но я ничего не вижу! Клянусь спасением души, не вижу в немецкой истории ничего, что можно было бы поставить рядом с тем, как Англия обласкала Ирландию; по веским причинам я вправе отказаться проводить сравнение со Шлезвиг-Голштинией и Эльзас-Лотарингией, а поиск нравственных плюсов и относительного человеческого счастья как в ирландском случае, так и в прочих благородных затеях демократического инстинкта обогащения – в англо-бурской, опиумной, испано-американской войнах, где их не смог обнаружить тевтонский разум Моммзена, – предоставляю антинациональным националистам заграницы, этим выученикам семинара по риторике… Гешефт и добродетель! Народ гуманных денежных мешков вступил в эту войну, чтобы уничтожить дракона по имени немецкий милитаризм, ради защиты малых наций, защиты свободы и справедливости. Он, однако, использовал эту возможность не только для того, чтобы с величайшей предусмотрительностью и последовательностью занять все важные для удержания и расширения своего мирового господства европейские и внеевропейские опорные пункты, начиная с Кале, но и чтобы, вовсю перехватывая письма, завладеть промышленными тайнами целого мира, уничтожить немецкую внешнюю торговлю, из-за моря вывести из строя немецкие предприятия, вовлекая в войну всевозможные государства, в том числе и лишённые военного значения, подвергнуть Германию глухой, длительной экономической изоляции и решениями Парижской конференции июня 1916 года ввести длительную экономическую блокаду. Вот так, осчастливливая, зарабатывают на жизнь.