Мне думается, признание в симпатиях к русской литературе является доказательством неплохих отношений с критикой и сатирой. Что ж, до 1917 года, когда Россия возвысилась до демократической республики, она повсеместно считалась страной, особо нуждающейся в общественно-политической самокритике; и кто в силах измерить бездны горечи и скорби, из коих вышел комизм «Мёртвых душ»! Но вот странность… Национальное чувство великого писателя-критика выражается в этой книге не только лишь в виде отчаявшегося комизма и сатиры; по меньшей мере, в двух-трех местах оно проявляется как что-то позитивное, задушевное, как любовь – да-да, религиозная любовь к великой матушке России не единожды гимном выбивается из толщи текста, она и лежит в истоках горечи и скорби, и в эти мгновения мы отчётливо ощущаем, что она-то и оправдывает, освящает самую кровавую и жестокую сатиру. Представьте себе только такой патент на чувства в Германии! Вообразите гимны, взмывающие из глубин сатирического романа какого-нибудь немецкого писателя – гимны во славу Германии! Не выйдет. Внутренний протест душит подобные фантазии в зародыше. Тут неловко слышать уже одно слово «любовь», невозможнейшую безвкусицу под солнцем. Немецкая сатира, в которой прозвучал бы хоть намёк на иной аффект, кроме как на чужеземную неприязнь, иностранноподобное злорадство, с литературной точки зрения, несомненно, хромала бы на обе ноги.

Но оставим Россию как государство, как общество, как политику. Возьмём убийственную в определённом смысле критику русской литературой русского человека, гончаровского «Обломова»! Ей-богу, какая болезненная, безнадёжная фигура! Какая рыхлость, нескладность, инертность, дряблость, какое бессилие жить, какая неряшливая меланхолия! Несчастная Россия, вот твой человек! И всё же… разве можно не полюбить Илью Обломова, эту отёчную несуразность, а не человека? Образцом ума, осмотрительности, верности долгу, достоинства, дельности ему противостоит другой национальный тип, немец Штольц. Но какова же надобна мера фарисейского крохоборства, чтобы прочесть книгу и не предпочесть – как исподволь, но, вне всяких сомнений, предпочитает и сам писатель, – пухлого Илью его энергичному товарищу, не прочувствовать и не признать в первую очередь более глубокую красоту, чистоту и обаяние его человекости? Несчастная Россия? Счастливая, счастливая Россия, которая при всей нищете, при всей безнадёжности не может не понимать в собственных глубинах такой своей красоты и очарования, что, под давлением писательской совести поставленная перед необходимостью сатирической самоперсонификации, выводит в свет такого вот Обломова… точнее, укладывает его на диван. Сатирическая же самокритика, в которой усилиями своего литератора упражняется Германия, не оставляет никаких сомнений в том, что она ощущает себя уродливой страной, страной уродов; такова манифестация её «духа», который, пожалуй, никогда, не покривив душой, не захочет «власти»; такова его нравственность, такова его «внутренняя политика».

Мы уже выяснили, что «выход социального романа на авансцену общественного интереса с точностью до градуса» будет соответствовать развитию того процесса олитературивания, одемократизовывания, очеловечивания Германии, в разогревании которого состоит миссия литератора цивилизации. Здесь добавим обратное: демократия, то есть очеловеченное, литературоспособное, превратившееся в общество, причём в такое жизнерадостное общество государство, является той плодородной и питательной почвой, где лишь и расцветает политическая сатира. Социально-критический роман – прямо-таки обязательная составная часть, важнейший предмет инвентаря демократии, то есть жизнерадостного государства; более того, в таком государстве он становится политической властью, а если совсем практически, даже дорогой к политической власти; ведь в жизнерадостном государстве романист в любую минуту может стать министром, чего, может, и не хочет, но всё-таки желает иметь такой шанс. Это происходит потому, что политик-моралист, литератор цивилизации, преданный внутренней политике, требует демократии, республики адвокатов и литераторов по западному образцу, предоставляющей такому типу людей оптимум жизненных условий, к коему инстинктивно стремится всякое земное существо. Конечно, это скептическое толкование его воли и сути, не морально-политическое (которое вроде бы является единственно верным), но со мной согласятся хотя бы в том, что здесь наблюдается полезное взаимовлияние и взаимоподталкивание: литератор цивилизации посредством подстрекательства и гладкоречия воспитывает в духе демократии, а демократия в свою очередь, жизнерадостное государство, духовно насквозь политизированное общество, питает и до крайности возбуждает орган социальной критики, общественно-психологическое писательство. Вследствие подобной взаимоподдержки, порождая по пути блистательный дивертисмент, возникает нечто запредельное – состояние издевательской анархии, мирового отчаяния и коррозии как результата социальной критики, которое литератор цивилизации заранее приветствует как цель, как состояние истинной человечности, «самое прекрасное и такое радостное». Никто не посмеет отрицать движения в этом направлении, к бездонной безоблачности; это и есть прогресс, другого нет.

По ходу данных размышлений я представил не одно свидетельство своего убеждения в том, что Германия движется по пути такого прогресса. Да, мы получим и демократию, и государство для романистов, и счастье, по меньшей мере, развлечения! Бессущностной призрачностью останется позади злобное, абстрактное, бесчеловечное, а прежде всего скучное государственное существо, некогда дурачившее нас, притворяясь, будто блюдёт интересы целого и пытается вырвать управление у смут партийных сражений, государственное существо, где для занятия той или иной должности необходимыми почитались особые знания, дарования, профессиональная подготовка. Хватит! Профессиональное чиновничество перекочевало в область преданий. Мы сами! Rotation in office! Трофеи – победителю! Было б желание да пара крепких локтей – рано или поздно любой доберётся до государственной кормушки, базовые знания ни к чему. Любая должность – дожили – доступна любому гражданину, а что этого не случилось уже давно, объясняется замшелой догмой о «знатоке своего дела», этом выродке покорности и высокомерия. О, то был в самом деле пресмыкающийся, малодушный, сущий вздор, а не догма! Разве не он был повинен в политической пассивности лучших – художников, к примеру? У этого подвида глубже всех прирождённое чутьё на умение, мастерство и отвращение к халтуре; предпосылкой всякого искусства художнику представляется полновластное владение ремеслом, поскольку оно равносильно для него уничтожению материала формой. Чего ж удивляться, если он слишком легко позволил одурачить себя немецкой догмой о «знатоке своего дела» и попал в силки политического квиетизма? И тем не менее в силу неких качеств, уравновешивающих его отвращение к халтуре, именно художник необходим демократии в борьбе с этой тормозящей прогресс догмой. По природе он почти всегда церемониймейстер, разве нет? Отлично знает, как навести тень на плетень, разве нет? Умеет «мало» превратить во «много» и подобно своему молочному брату, журналисту, этому искусному специалисту по приготовлению соусов, который из ничтожной информации соорудит передовицу на пять колонок, он сделает вам из ничего конфетку – так или нет? А профессиональные актёрские навыки, разве они не входят в число его основных инстинктов? Или, сочиняя, к примеру, роман, он, буде ему покажется, что это укрепит композицию, неужто не выдаст целую главу о политической экономии, создающую впечатление, будто он только ею в жизни и занимался? Чуточку удовольствия, доставляемого уже одним ораторским межрёберным дыханием, чуточку способности к лихости и липкости – что ещё нужно, чтобы стать политиком-демократом, ниспровергателем «знатока своего дела»?

Демократия – это господство политики, политика – это минимум дельности. А знаток своего дела не может не быть дельным, то есть аполитичным, то есть недемократичным. Долой его! На смену идут журналист, адвокат – владелец еженедельника, наделённый ораторскими дарованиями художник. Они добавляют немножко духа – того требует демократическая традиция. «Каждый француз, – писал в записках современник великой революции, – считает себя способным преодолеть все сложности, добавив немножко духа. Никогда ещё такое количество людей не почитало себя сплошь законодателями, а своей задачей – исправление всех ошибок прошлого, устранение всех заблуждений человеческого духа, обеспечение счастья грядущих поколений. Для сомнений места в головах не осталось…» Можно ли помыслить более страшное состояние, чем когда в голове не остаётся места для сомнений? Вопрос обскуранта! Мы получим его, это не сомневающееся литературненькое политиканство. Получим демократию, тождественную равенству, а значит, ненависти, неизбывной, завистливой республиканской ненависти ко всякому превосходству, всякому сведущему авторитету. Кто ж поставит министром торговли промышленника? В это кресло усадят автора водевилей или эстрадного юмориста, и принцип соблюдён. Какая ошибка назначать на должность министра сельского хозяйства или культуры кого-то, кроме адвокатов и писательствующих биржевиков! А какой удар в лицо демократии делать исключения ради обороны. По военным вопросам интересоваться мнением военных? Но это же власть сабель! Это деформация, огромная угроза для радикальной республики! Ибо авторитет ненавистен не только, когда он покоится на нерациональном основании – на традиции, происхождении, привилегиях; нет, его ненавидят из радикального принципа, вообще, всегда, и когда он опирается на эрудицию, дельность, фактически-практическое превосходство, профессиональные знания.