Я тут посеял смятение. Боюсь, доброжелательный читатель уже запутался и не понимает, что же такое «внутренняя», а что «внешняя» политика. Дело просто в том, что противоположность между ними можно понимать морально, а можно политически. Тип, о котором мы ведём речь, понимает её политически, так на то он и политик! Под «внутренней» политикой, да вообще под политикой, даже под «моралью» он понимает точно то, что эстет – под политикой внешней; нравственность политика направлена вовне, она агрессивна, agaçante, революционна, она сочетает, как уже говорилось, подстрекательство и гладкоречие. Бунт для него – истинное, единственное достойное человека состояние, всплеск «достоинства человеческого духа». И в этом примечательная подсказка к пониманию того, что, собственно, литератор цивилизации разумеет под призывом к политизации: политизация есть воспитание бунтарства. Но бунт, говорит он, это прежде всего что-то до крайности европейское, и всякий раз, когда дело доходит до бунта, например, индусов против английских господ, пусть первые примут к сведению, что ими движет не собственная воля, а европейская, что англичане «разбудили в них душу», можно ещё сказать – политизировали. Даже тому, кого от этого воротит, придётся признать: тут много литературного остроумия, что вовсе не удивительно, ведь мы имеем дело с человеком, набившим руку не только в лихости и липкости, в пафосной литературной риторике, но по преимуществу в литературном остроумии. Ибо именно остроумие, сатира, принцип и стихия разложения, критика подводят и приводят дух и нрав нации, народа, граждан к идеальной цели, то есть к политическому бунту, а воспитание в духе политики – это, как мы уже выяснили, прежде всего воспитание в духе критицизма.

Что же такое критика? Не что иное, как мораль, «внутренняя политика». Следует, однако, ещё раз напомнить: под политикой «внутренней» политик понимает как раз то, что для эстета является политикой «внешней»; его критиканство, нравственность вообще морально направлены вовне, агрессивны, поскольку он прав, неприкосновенен, поскольку за ним прогресс и нравственная неуязвимость, а в критике нуждаются только другие, только сообщество, нация; и критика литературного политика есть педагогическое измывательство над собственным народом, его сатиризация.

Однако не стоит поспешно возражать, что такая вовне направленная критика – это плохо, что всякая критика обязана начинаться с самокритики, только тогда она будет нравственна, а уверенный в своей непогрешимости судья нравов не очень-то нравственен, скорее нахален, и на вопрос: «Кто дал ему право?» – ответа не дождёшься. Кое-что тут есть, однако далеко не всё. Это лишь одна сторона дела. Ибо именно поскольку критика и сатира литературного политика суть критика и сатира национальные, именно поскольку политически они направлены вовнутрь, это и есть самокритика; политическая сатира – это самокритика нации, глаголемая устами её писателей…

Не откажу себе в том, чтобы ещё раз обратить внимание на переплетение и пересечение воль, на неразрешимую запутанность и относительность всей духовно-нравственной жизни. Литератор и демократ цивилизации, насколько мы его знаем, вовсе не приверженец национального, он его не хочет, отрицает и решительно не признаёт посредником между индивидуумом и человечеством, он безраздумно-восторженный поклонник человечества как такового и его гомогенной цивилизации, одним словом, политик человечества; между тем как противоположный ему тип, кого мы не вполне точно вынуждены именовать эстетом, значительно – давайте уж напрямик – прохладнее относится к цивилизации и к такой абстракции, как «человечество», и обращается к политике лишь тогда, «когда устами индивидуумов говорит народость» (то бишь национальное). Только вот с точки зрения критики и самокритики, критики как морали всё обстоит с точностью до наоборот. Литератору цивилизации в ипостаси критика и сатирика национальный посредник очень нужен, ведь его критика вонзается не в общечеловеческое, или затрагивает общечеловеческое лишь в его специфическом проявлении – национальном; «самокритика» его заключается в литературной порке собственного народа, который он никогда, ни в каких предлагаемых обстоятельствах и вопросах как в мирное, так и прежде всего в военное время не призна́ет правым, не то что остальных; и, кстати, следует помнить: дабы иметь право уличать в неправоте, сам ты должен быть прав. И политик прав. Повторим, литератор цивилизации ведёт себя так прежде всего в военное время; он довольно воинствен, его представление о политике всё-таки слишком совпадает с представлением о внутренней политике, о морали, национальной самокритике, чтобы ему не увидеть в гражданской войне единственно нравственную форму войны и не счесть её материализацию в такой форме в высшей степени желательной и заслуживающей содействия. Иное дело «эстет». Как критик (а почему бы и для него критике не быть потребностью и почти смыслом языка?) он не слишком расположен считать национальное, политико-социальное посредником между «я» и человечеством. Его критика – тоже самокритика, но не в политическом, а в нравственном смысле; она направлена вовнутрь, однако не в политическое нутро нации, а в собственное, индивидуальное и наряду с «я» напрямую затрагивает человеческое вообще. Таким образом, если политика можно обвинить в нахальстве, поскольку, в сознании собственной непогрешимости и «вследствие одухотворённости приподнявшись над соотечественниками», он карает и вершит правосудие, причём от имени человечества, чьё дело отстаивает, то нахальство эстета в том, что за носителя общечеловеческого он выдаёт собственное «я», любит или дерёт до костей, принимает или отвергает человекость лишь на путях, пролегающих через это «я». Его критика, прибегая к комическим средствам, не становится от этого сатирой, если под последней понимать осмеяние политических, общественных явлений. У эстета больше улыбки, трагикомизма человечности, и, поскольку его критиканство перескакивает через национальное, исключает его, он не внушает публике, что только собственный народ нищ и смешон, а другие счастливы и благородны, – мысль, которую, похоже, беспрерывно (ну почти беспрерывно) пестует критик-политик и навести на которую постоянно рискует.

А потому не удивительно, что зерно данного недоразумения – если это недоразумение – время от времени даёт всходы упрёков в его адрес. Нашего литератора упрекают в том, что педагогическими издёвками и отрицанием своего народа он компрометирует его в глазах других, слепо следуя за ними и тем самым играя им на руку, давая оружие и аргументы против собственного народа, придавая моральное мужество для ведения войны на его уничтожение, укрепляя предрассудки и безумную уверенность, будто в счастье и добродетели, в делах правды, свободы и справедливости они ушли далеко вперёд, намного превзойдя соседей. Мне такие обвинения не по вкусу. Мне вообще обвинения не по вкусу, правда, политик его не больно-то разделяет. Я не бросаю ему вышеперечисленных упрёков, понимая, что политик как критик-моралист не лишён национального чувства, что политическая сатира – одна из форм патриотизма, национальная функция, не что иное, как, повторю, самокритика нации, глаголемая устами её литератора, коего она сама породила для этой цели, и что любое злоупотребление, любая интернациональная эксплуатация этой самокритики – нелояльность, которую мы вправе презирать.

Всё это было бы прекрасно, но случай Германии – а нас волнует именно он – особый, устроенный иначе, чем другие, и почему-то трудно избавиться от мысли, что немецкая самокритика особая и существенно отличается от той, какую мы видим у других народов. В том ли дело, что литературно-нравственный орган нашего народа особо чувствителен, или же народ этот действительно превосходит остальные по внутренней грубости, глупости, уродству, низости, нескладности, а пожалуй, на то есть и иные причины, на какие мы, возможно, даже намекнули, но факт в том, что немецкая самокритика оскорбительнее, злостнее, радикальнее, язвительнее, чем у любого другого народа: вопиюще несправедливый род справедливости, безудержное, неприязненное, безлюбовное пренебрежение к собственной стране в сочетании с пылким, некритичным почитанием других, к примеру благородной – нет-нет, это вовсе не ироническая самозащита! – несомненно, весьма благородной Франции; выражение отвращения – отвращения, не забудем, к себе! – которое может означать великодушие, свободу, смелость, глубину, любое мыслимое нравственное преимущество, но которое никак нельзя назвать умным, педагогичным в отношении других, то есть политическим. Эстетским – ещё куда ни шло. Однако здесь это слово – явный перебор.