Но разделять, чётко отличать духовную, национальную жизнь от политической – весьма немецкий, кантианский способ разделения и отличения. Разница между духом и политикой есть разница между чистым и практическим разумом, и предоставление всеобщего и равного избирательного права населению Пруссии даже мне сегодня кажется постулатом практического разума, хоть и далеко от того, чтобы когда-либо стать предметом моих духовных восторгов. Поставленный перед необходимостью принимать решение, даже я подаю за него голос. Этого можно было бы избежать, если бы правительство вовремя обнаружило готовность к реформаторским уступкам; но при нынешнем положении вещей нашествия всеобщего избирательного права не остановить, не подвергая опасности само государство, и ставить ему палки в колёса по духовным, принципиальным причинам, вероятно, имело бы следствием политическую невозможность и безбудущность Германии, как и идеологическое обоснование всевозможных заблаговременных уступок вовне. Подобный патриотически-оппортунистический демократизм, хоть и недопустим духовно, в конце концов имеет практически-политическое право на жизнь. И хорошо бы человеку духа, художнику, имеющему национальные привязанности-повязанности и потому желающему политического величия Германии, именно эта привязанность не помешала, а, напротив, подтолкнула сказать своё слово в защиту демократической государственной техники в Германии, поскольку он понимает, что нельзя переоценивать значение правопорядка для национальной жизни, и, кстати, при всех духовных оговорках, про себя уверен в том, что немецкое «народное государство» будет существенно, во многом национально отличаться от демократии ритора-буржуа.

Большего я не требую. Данным квантумом «политики» в домашних условиях я обойдусь. Тут можно заметить некое несогласие с тем, что гражданское воспитание и есть, дескать, воспитание. Не немецкие слова, как бы простодушно ни звучали голоса, их произносящие. Воспитание – это просвещение, созидание человека, а немецкий дух никогда не будет понимать под «человеком» исключительно или даже преимущественно человека общественного. Никогда не поверит, что культура – средство и сводится к обузданию природы, а также максимально равномерному распределению добытых таким способом благ; всегда будет придерживаться того мнения, что культура – «самоцель», что её задачи имеют значение сами по себе, вне зависимости от пользы, без учёта, скажем, государства. В остальном данные принципы ничуть не противоречат выдвинутому войной требованию народного государства. Если это в самом деле требование народа, оно тем самым перестаёт быть просто требованием. Народное государство нельзя пожаловать; оно есть, коли есть государственно мыслящий и чувствующий народ. И мои сердце, разум – с молодёжью, которой по возвращении с войны придётся доводить до сознания, даже силой, политический факт; не хотел бы оставить в недоумении по данному вопросу ни себя, ни других.

Народное государство, политизация народа, повторим ещё раз, необходимы, поскольку Германия «в седле» и не вправе грянуться оземь, поскольку она чувствует своё призвание к решению задач господства. Но решительно нестерпима для меня мысль, что может создаться хотя бы видимость, будто демократический прогресс в духе британских министерских речей навязан нам извне, будто Германии пришлось духовно уступить и смириться. И всё же национальная опасность видится мне как раз в том, что «народное государство» в его внутреннем и внешнем воплощении перепутают с демократией в западном смысле и понимании; более того: а вдруг не получится воплотить его иначе, как в духовных и политических формах Запада; и даже: а вдруг это произойдёт по разумению тех, кто под политизацией Германии понимает не столько народный облик наших общественных учреждений, не столько бо́льшую теплоту, подлинность, доверие в отношениях между нацией и государством (кто бы не счёл это желательным, а равно необходимым!), сколько полное огосударствление и ореспубликанивание нации, что действительно было бы равносильно такому изменению в структуре немецкого духа, в котором иному приятнее будет увидеть скорее неизбежность, нежели желательность, а именно: нивелирование, зауживание, обеднение, превращение мирового народа в политический, «летящий клином», который «в любом собрании выстраивается для пробной революции или однодневной республики». В таком случае демократизация стала бы подгонкой под иностранное, под мировой уровень цивилизации, и в этом смысле национализация стала бы денационализацией, низведением немца до уровня общественного и политического животного, разнемечиванием – а тогда, ради всего святого, какой смысл в немецких задачах господства?

Невозможно? Да этот процесс идёт полным ходом! Он сцеплен с делом жизни Бисмарка, пользовавшегося, правда, аристократически-консервативными, а не демократически-либеральными методами. Государство и нацию канцлер различал, а на идею (демократическую) Великой Германии ему было плевать. Итак, государства Великая Германия нет, а является ли демократия логически необходимой комплектующей подробностью для Малой Германии, ещё вопрос. И всё-таки, несмотря на свой антилиберализм, Бисмарк считал демократию инструментом национального государства в такой степени, что наряду со всеобщей воинской повинностью ввёл всеобщее избирательное право; затем его мощная континентальная держава двинулась в централистском, империалистическом направлении; и фаза немецкой политизации и демократизации, в которую сегодня вцепились (или втиснуться в которую силятся посредством пропаганды), есть не что иное, как новая фаза того запущенного Бисмарком процесса, коему Ницше сопротивлялся «в консервативных интересах», по немецки-охранительным причинам. Однако маловероятно, что этот прогресс примет политические формы, отличные от вовсе себя не оправдавших, дошедших до нас прецедентов; что он сможет стать иным, чем-то бо́льшим, нежели колченогая подделка не просто под нечто сомнительное, а откровенно себя не оправдавшее; ведь все громко раздающиеся сегодня требования, выходящие за рамки самого рядового, касаются прогрессирующей механической демократизации, реформы избирательного права и формирования парламентаризма.

«В целом, – пишет Ницше, – мне бы хотелось, чтобы пока в Германии, в отличие от латинских рас, не пустили глубокие корни идиотизм цифири и суеверное поклонение большинству, чтобы наконец-то in politicis придумали ещё что-нибудь! Бессмысленно и опасно позволить недолгой пока и легко искоренимой привычке ко всеобщему выборному праву закрепиться на нашей почве, ведь оно было лишь вынужденной, краткосрочной мерой». Полагаю, «привычка» эта уже довольно долгая и не так «легко искоренима». Но от Пауля де Лагарда, который смотрел на вещи не с такой головокружительной высоты, как Ницше, судил не так походя и надменно, а среди своих слыл простым, хоть и страстно-проницательным патриотом, можно услышать очень похожие слова о выборном праве и народной воле.

«Придётся уяснить, – говорит Лагард, – что народ состоит не из прирождённых избирателей. Точно так же полотно Рафаэля (как полотно Рафаэля) состоит не из холста и молекул красок. <…> Индивидуумы как таковые, как эгоизмы даже противоположны народу. <…> Голос народа вовсе не в голосах отдельных индивидуумов, из которых народ состоит. Голос народа слышен только тогда, когда устами индивидуумов <…> говорит народость (я рад использовать это весьма уместное, но забытое выражение Гёте), то есть (можно и повторить эти прекрасные слова, я очень их люблю; они, мне кажется, полностью показывают, насколько политика вообще приличествует, полагается народу и художнику, человеку духа. – Т. М.) – то есть когда у отдельных людей одних корней, одного происхождения пробуждается, проясняется сознание их связи с великими историческими событиями. О том, какими были войны 1866 и 1870 годов, народ выскажется, даже если опросить лишь некоторых его членов. <…> Об отдельных законах, отдельных административных мерах народ будет молчать как рыба, и если обойти всех по очереди и от каждого получить ответ. Народ как целое мыслит только о целом. <…> А там, где всеобщее выборное право становится последним словом мудрости, голоса не взвешивают, их подсчитывают. Моим ученикам следовало бы признать такой способ достижения цели безнравственным».