Сотрудники газеты Коммунистической партии Австрии продемонстрировали этим свою высокую политическую квалификацию. Цитированный фрагмент перекликался с риторически эффектной фразой из ответа Томаса Манна Паулю Ольбергу в сентябре 1949 года: он, Томас Манн, не попутчик, но кажется, что толковые коммунисты в попутчиках у него. «Фольксштимме» умело воспользовалась его собственной мыслью, чтобы изобразить коммунистов его единственными союзниками и сподвижниками.
Томас Манн подвел итоги мероприятия: «Коммунистическая пресса слишком любезна». Кроме этого он отметил «враждебное игнорирование визита американцами» и попытку представителей коммунистической молодежи сблизиться с ним. Зафиксировано было и приглашение на праздничный концерт советских артистов, которое он из-за проблем со здоровьем вынужден был с сожалением отклонить[379].
Несмотря на весь свой опыт в полемике, он, очевидно, и не подозревал, что его невнятный ответ на вопрос о двух видах демократии может быть истолкован как симпатия к тоталитарным режимам. Когда через две недели он увидел относительно нейтральное сообщение «Ассошейтед пресс» о пресс-конференции в Вене, он ужаснулся. Он был гражданином США и даже в Европе «по привычке» опасался репрессий. Эрика Манн взялась за перо и набросала для отца соответствующее опровержение, которое, однако, тоже было сформулировано уклончиво и неоднозначно. Как за два года до этого в случае со Стокгольмским воззванием, Томас Манн в сотрудничестве с дочерью пытался опровергнуть факт, которому имелось немало свидетелей. Читателей нью-йоркского «Ауфбау» он пытался убедить, что информация «Ассошейтед пресс» не соответствует действительности[380].
Главным адресатом публикации, были, конечно, компетентные ведомства США. Важнее и труднее всего было уверить их в том, что, уклонившись от прямого ответа на вопрос о двух системах, он отнюдь не сомневался в достоинствах западной демократии. О преимуществе одного строя перед другим, т. е. по сути вопроса, в статье поначалу не было сказано ни слова. Томас Манн напоминал, что всей своей деятельностью он неустанно стремился внести вклад в великое культурное наследие Запада. Террор, насилие, ложь и бесправие ему отвратительны, писал он, не обозначая, впрочем, эти явления как атрибут коммунистической диктатуры. В заключение он все же обратился к вопросу политической системы. «Я живу на Западе, – подчеркнул он, – никак не по ошибке, совсем не случайно. Я живу здесь как верный сын Европы, потому что мне здесь довольно-таки нравится, и я, несмотря ни на что, наверное, смею надеяться, что здесь завершу свой жизненный путь. Если бы я знал “систему”, которую предпочел бы нашей печально склонившейся и очень угрожаемой демократии, – я бы прямо сегодня поехал и предоставил себя в ее распоряжение»[381].
Вероятно, Томас Манн рассматривал свою статью, в особенности заключительный пассаж, как еще один «решительный отказ от коммунизма». Достиг ли этот посыл адресата в Вашингтоне? «Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности» всегда обращалась с Томасом Манном щадяще. Он сам признавал это в наброске частного письма от 16 мая 1952 года[382]. Его очередной умеренный «манифест» в пользу западного мира, написанный «для алиби», едва ли произвел глубокое впечатление на компетентных чиновников. В том, что касалось политической благонадежности, он не содержал ничего нового: никакого четкого «нет» коммунизму и разбавленное оговорками и недомолвками «да» западному миру. Кроме репрессий со стороны властей, Томас Манн опасался и нападок американских мейнстримных газет. 9 декабря 1952 года он записал: «Эрика предлагает позондировать почву <…>, не могу ли я получить швейцарское гражданство, пока меня чего доброго не лишили американского из-за травли»[383].
Советская сторона, судя по всему, не восприняла отрицательно статью Томаса Манна в «Ауфбау». Почтительно-деликатные публикации в «Теглихе рундшау», «Абенд» и «Фольксштимме» вышли еще до нее, но они были частью полемики вокруг пресс-конференции в Вене. Они позволяют предположить, что манновская «приверженность Западу» нисколько не обидела коммунистов. Для обиды у них, впрочем, и так не было оснований, ибо Томас Манн не сделал им ни одного прямого упрека. Все остальное было второстепенным.
К новому президенту США Дуайту Эйзенхауэру Томас Манн питал не больше симпатии, чем к его предшественнику Трумэну. В день его инаугурации, 21 января 1953 года, он записал: «Происходящее – не то чтобы “захват власти” [намек на 1933 год в Германии. – А.Б.], но нечто ему очень близкое. Инаугурационные празднества закончились. Изысканная болтовня, что касается насущного, да и та – ложь. О внутренней политике ни слова»[384].
5 марта 1953 года умер Сталин. Еще до официального известия о его смерти Эйзенхауэр сделал заявление, в котором, в частности, говорилось: «Невзирая на имена правителей, мы, американцы, по-прежнему молимся о том, чтобы Всевышний не оставлял Своим вниманием народы этой гигантской страны и дал им по мудрости Своей возможность жить в человечестве, в котором мужчины, женщины и дети будут пребывать в мире и дружбе»[385]. Заявление Эйзенхауэра ни в одном пункте не было сформулировано как политический «месседж» преемникам Сталина. Скорее, оно было духовно окрашенным выражением надежды на мир. Томас Манн не верил в искренность президента. «Эйзенхауэр, – записал он в тот же день в дневнике, – елейно-миссионерским тоном [обратился] к «русскому народу <…>»[386].
В такой же тональности выдержаны и прочие комментарии писателя к действиям новой администрации. Акцент в них немного смещается в пользу лояльности Западу, причем Запад, как и прежде, не ассоциируется с мейнстримом американской политики. Смена власти в СССР вызывает у Томаса Манна надежду на разрядку напряженности[387].
15 марта у него брали интервью два сотрудника франкфуртской студенческой газеты «Дискус». В ходе разговора выяснилось его отношение к первоочередной и принципиальной в контексте новейшей германской истории теме – массовому оттоку граждан ГДР в Западный Берлин. Оно было своеобразным: «Томас Манн морщит лоб и поднимает левую бровь еще выше, – писал интервьюер. – Он говорит о политике как о “безрассудстве”. “Бесконечно многие из тех, кто покидает свою родину с величайшими иллюзиями, познают горькое разочарование”». Более он ничего не сказал на эту тему, разве только интервьюер сократил его реплику. Оба сотрудника газеты тут же заверили его, что не собирались задавать узко политические вопросы, так как знали, «какие недоразумения часто из-за них возникают». Писатель ответил, что он был бы рад вообще игнорировать политику, но ее проблемы не дают ему покоя[388]. Затем разговор перешел на литературные темы.
Один момент остается неясным: был ли его ответ сокращен или же он действительно недооценивал явление, которое затем многие годы влияло на отношения между двумя германскими государствами? Или, может быть, он умышленно повернул разговор на человеческий фактор («величайшие иллюзии»), чтобы не углубляться в политическую составляющую вопроса? Запись в его дневнике о Берлинском восстании 17 июня 1953 года, которое усилило бегство граждан ГДР на Запад, по тональности напоминает его реакцию на события в Чехословакии в 1948 году. Запись гласит: «Мятеж рабочих в Восточном Берлине, конечно, спровоцированный, хотя и не без спонтанности, щадяще подавлен русскими [т. е. советскими. – А.Б.] войсками. Танки и выстрелы в воздух»[389]. Через неделю, 26 июня, он еще раз письменно высказался о «безрассудстве»: «Лицемерные траурные митинги в аденауэровской Германии по мученикам в русском секторе. 24 часа в сутки там людей заманивали и будоражили. Все это до крайности безрассудно»[390].
