Но количество сообщений в личном деле не играло решающей роли. Советы были хорошо знакомы с тенденцией политических выступлений Томаса Манна и в целом могли быть ею довольны. Писатель ценил переписку с Бехером, который снабжал его восточногерманскими литературными журналами. Время от времени ему оказывались очередные приятные знаки внимания. Так, в конце августа ему прислали фотографии улицы, названной его именем в саксонском городе Бауцен[269].

Между тем предложения, которые Бехер делал Генриху Манну, становились все более соблазнительными. 28 октября 1948 года он писал: «Я хотел бы еще раз заверить Вас, что для Вас здесь подготовлено все, необходимое Вам для жизни и работы. В связи с Вашим возвращением мы подумали об основании германской Академии поэтического искусства, президентом которой предполагается назначить Вас. <…> Тысячи Ваших читателей надеются на Ваш приезд!»[270] Но Генрих Манн по-прежнему не решался покинуть Новый Свет.

Младший брат Томас был также не обделен почестями. В письме от 29 октября Бехер пока только в неофициальной форме спрашивал его, согласится ли он выступить с речью в будущем году на праздновании двухсотлетия Гете в Веймаре. Далее Бехер конфиденциально сообщал, что первую Гетевскую премию, учрежденную по случаю юбилея, собираются присудить ему, Томасу Манну[271]. В дневнике писатель назвал этот вопрос щекотливым[272].

Вопросу предшествовал неприятный эпизод, о котором Томас Манн тогда определенно еще не мог знать. Идея пригласить его на торжества в Веймар и сделать почетным гражданином этого города была сначала отвергнута. Твердолобые местные партийцы заявили, что он «слуга Уолл-стрита» и «давно уже не вносил свой вклад в оптимизм строителей нового немецкого будущего». Подобно Ульбрихту в 1939 году, в дело вмешался Бехер. По телеграфу он урезонил партийных провинциалов и добился решения в пользу «великого моралиста» и гуманиста[273].

Год 1948-й заканчивался под знаком приближающейся большой войны. Напряженность усилилась из-за советской блокады Западного Берлина. Томас Манн строил догадки в конце октября: «Перспектива катастрофическая. Начнется война этой весной или следующей? Если она не начнется, то на ее место придет экономический кризис чудовищных масштабов с такими же непредсказуемыми событиями. Выход в виде войны слишком вероятен: 70 к 30 процентам, по оценке Эрики»[274].

1949 год был богат знаменательными событиями: образование НАТО и двух германских государств, снятие блокады

Берлина, испытание советской атомной бомбы. Томас Манн по случаю юбилея Гете впервые с начала эмиграции посетил свое отечество.

2 января 1949 он отвечал Бехеру, что пока не знает, приедет ли в Германию в рамках запланированного нового путешествия в Европу. Да и от пребывания там – если говорить конфиденциально – он не ждет ничего, кроме боли, смятения и никому не нужных нервных переживаний. Если присуждение Гетевской премии не будет поставлено в зависимость от его личного присутствия, то он примет эту честь с благодарностью[276].

17 января его советское личное дело было было дополнено очень странным сообщением, гласившим: «Отмечается, что Томас Манн заявил журналистам, что не будет больше писать романов. <…> Он намерен поселиться в своей вилле на Французской Ривьере»[277]. Скорее всего, снова произошла ошибка в передаче данных, так как Томас Манн никогда не делал подобного заявления и не владел виллой во Франции.

Случаю было угодно, чтобы Томас Манн в феврале и марте 1949 года перечитывал книгу Джозефа Конрада «Глазами Запада». Чтение пришлось очень кстати. Джозеф Конрад в 1911 году написал этот психологический роман о русских террористах, боровшихся с самодержавием. Рассказчик-англичанин (т. е. западный наблюдатель) не испытывает ни малейшей симпатии ни к самим террористам, ни к Российскому государству. Россия в целом для него мрачна, деспотична, непредсказуема и иррационально-темна. Томас Манн резюмировал: «Восхищение романом Конрада о трагизме России. Мрачность борьбы между автократией и революцией в далекой темной стране. Теперь из этого получилась революция как автократия, революционное полицейское государство»[278].

Четверть века назад популярная теория «азиатизма» помогла Томасу Манну сгладить разрыв между «устремленной в будущее» идеей и жестокостью ее воплощения большевиками. На момент, когда он перечитывал «Глазами Запада», такая постановка вопроса уже давно утратила для него актуальность. Теорию «азиатизма» он сдал в архив много лет назад. Но проблема коммунистической реальности, которая явно не преобразовавалась в демократическую так скоро, как ему хотелось бы, по-прежнему его беспокоила. Роман Джозефа Конрада был построен на штампах, сравнимых с теорией «азиатизма». Он снабдил Томаса Манна удобной заготовкой для ответа на неудобные вопросы. С этого момента писатель включил представленный Джозефом Конрадом образ России в свой полемический арсенал.

В январе и феврале 1949 года Томас Манн работал над лекцией о Гете по просьбе Оксфордского университета, в которой не обошел актуальные темы, в особенности мейнстрим американской политики. С помощью компиляции цитат он рассчитывал показать, что «сегодня» взгляд Гете, возможно, был бы направлен скорее на Советский Союз, а не на Соединенные Штаты. Конечно, полагал Томас Манн, великий Гете не одобрил бы деспотизм, но нельзя забывать, например, о Наполеоне, перед лицом которого гетева неприязнь все же смягчилась… Эта символическая картина была в одночасье сметена жестокой реальностью: 5 марта Томас Манн получил известие о судебном процессе против венгерского кардинала Иожефа Миндсенти, слишком напоминавшем московские показательные суды. После этого писатель вычеркнул из своей лекции пассаж о Гете, благожелательно смотрящем в сторону Советского Союза[279].

В последующий период советская сторона особенно внимательно наблюдала за деятельностью Томаса Манна. По информации в его личном деле от 6 мая 1949 года со ссылкой на «Нью-Йорк тайме», он назвал соглашение о Берлине «свидетельством стремления СССР к миру»[280]. Вероятно, имеется в виду четырехстороннее соглашение о снятии блокады от 4 мая 1949 года.

10 мая Томас Манн вылетел из Нью-Йорка в Лондон. Уже через три дня его кураторы в Москве зарегистрировали, что он получил степень почетного доктора Оксфордского университета[281]. После блестящего приема в Англии, Швеции и Дании и заслуженного отпуска в Швейцарии последним – и самым тяжелым – пунктом программы была Германия. Решение поехать в Веймар было принято отнюдь не так независимо, как впоследствии об этом рассказывала жена писателя[282]. Еще в Стокгольме и Лунде в конце мая он не был уверен, что поедет во Франкфурт, где далеко не все были рады его видеть[283]. Вопрос с Веймаром был еще сложнее. Томаса Манна не столько смущали контакты с коммунистическими властями, сколько возможная жесткая реакция на них в Соединенных Штатах. «Испортить все в Америке» ему не хотелось[284].