1950–1952
Борьба за мир и «партийная независимость». Продолжение личного дела Томаса Манна
Нынешнее [советское] правительство теоретически считает себя сторонником демократии. Оно, я в этом убежден, искренне предано делу мира как по практическим, так и по идеологическим причинам. Кроме того, нынешнее правительство объявляет и утверждает конституционную защиту гражданской и религиозной свободы. <…> Его намерение в том, чтобы поощрять братство между людьми и улучшать судьбу простых людей.
Джозеф Э. Дэвис. Миссия в Москву
[322] С 1933 по 1939 год Томаса Манна неоднократно приглашали в Советский Союз. После Второй мировой войны приглашения больше не приходили. В Москве прекрасно знали личную ситуацию писателя, его сомнения и колебания. Приглашать его в СССР в обстановке холодной войны было бессмысленно. Иначе обстояли дела с посещениями советской оккупационной зоны Германии. Она была частью отечества Томаса Манна, а Веймар как символ литературной классики был частью его культурной идентичности. Этим всегда можно было оправдать визит в восточную зону.
В письме от 13 апреля 1950 года Бехер пригласил его посетить ГДР в рамках предстоящей новой поездки в Европу. Он сообщал, что недавно была основана Германская академия художеств. «Вам следует знать, – добавлял он почтительно, – что для нас, конечно, было бы большой честью, если бы Вы позволили выбрать Вас почетным членом-корреспондентом нашей академии. Но сначала я хотел бы прозондировать почву у Вас и спросить Ваше мнение об этом проекте»[323].
Письмо Бехера опоздало, так как Томас Манн еще 19 апреля выехал из Калифорнии и через Чикаго и Нью-Йорк отправился в Европу. С докладом «Мое время», который был снят с программы в Библиотеке Конгресса, он выступил в Стокгольме, Лунде и с особенным успехом в парижской Сорбонне. 14 мая еженедельник «Фигаро литтерэр» поместил пространное интервью с ним, в котором речь шла о Германии, «Докторе Фаустусе», а также об СССР и коммунизме. Дискуссия вокруг его прошлогоднего визита в Веймар не затихала. На вопрос, считает ли он себя человеком, способным внести вклад в новый порядок, писатель («после некоторого молчания», как отметила журналистка) сказал: «Совершенно ясно, что я абсолютно непригоден и неприемлем для советского общественного строя. От коммунизма я очень далек». Формулировка была однозначной и, очевидно, предназначалась для компетентных инстанций в США.
После такого – казалось бы – недвусмысленного вступления Томас Манн в духе «Путевого очерка» и ответа Ольбергу объяснил причины своей поездки в Веймар. Затем следовал идеологический экскурс:
Я всегда придерживался мнения, – сказал он журналистке «Фигаро литтерэр», – что между коммунизмом и фашизмом существует различие по сущности, а говоря о «коммунизме», я говорю не о сталинизме, нет. Я говорю о коммунизме и о русской революции 1917 года. Это великое историческое событие, социальная революция после политической французской революции, и она, так же как и другая, оставляет след в жизни человеческого общества.
Коммунизм, несмотря на все отталкивающее, что в нем есть, является связью с будущим человечества. Его внешние формы на мгновение могут походить на формы фашизма и нацизма – но фашизм и нацизм есть не что иное, как отрицание человека, нигилизм[324].
На различие в сущности между двумя «враждующими братьями» Томас Манн регулярно указывал с середины тридцатых годов. Новым в его экскурсе было подчеркнутое разграничение между коммунизмом и сталинизмом, т. е. вариация в терминологии. В этой связи следует вернуться к двум другим работам Томаса Манна, написанным примерно за год до этого.
В 1949 году в заявлении для «Юнайтед пресс» и в неопубликованной «взрывной статье» он высказался на тему советских перебежчиков.
Один из абсурдных феноменов нашего времени, – констатировал он в статье, – состоит в том, что самый нездоровый из созданных им типов, а именно коммунистический ренегат, одержимый болезненной жаждой клеветы и доносительства, стал балованным любимцем буржуазного общества. <…> Эти отщепенцы были настроены против России не потому, что она коммунистическая, а потому, что она недостаточно коммунистическая! Это они, по крайне мере, по их мнению, верные коммунисты, и они ненавидят Россию Сталина с совсем другой стороны, нежели мы. Но мы принимаем их в союзники, а они принимают нас![325]
Томас Манн поднял специфическую тему – бегство на Запад советских шпионов и функционеров. В числе самых известных из них были Александр Бармин, Игнац Рейсс, Вальтер Кривицкий, Федор Раскольников, Александр Орлов, которые бежали еще в тридцатые годы. 24 января 1949 года (цитированная неопубликованная статья Томаса Манна была датирована 12 февраля 1949 года) в Париже начался судебный процесс против еженедельника «Леттр фран-сэз» по иску еще одного перебежчика – Виктора Кравченко. Книга Кравченко, озаглавленная «Я выбрал свободу» (I Chose Freedom), была жестким памфлетом против политики Сталина. Французский коммунистический еженедельник обвинил перебежчика во лжи, из-за чего тот подал на него в суд.
Особенностью феномена перебежчиков был тот факт, что почти никто из них не считал себя антикоммунистом. Все названные ренегаты обвиняли Сталина в искажении коммунизма и предательстве революционных идеалов 1917 года. Критикуя благожелательный прием этих людей на Западе, Томас Манн хотел показать, что официальные США, по его мнению, лицемерят: они утверждают, что сдерживают коммунизм, а на самом деле заинтересованы в геополитическом господстве. К самим советским ренегатам он не испытывал ни малейшей симпатии. В 1951 году он назвал их «предателями всех до одного»[326].
Итак, в интервью «Фигаро литтерэр» от 14 мая 1950 года Томас Манн подчеркнуто отграничил коммунизм от сталинизма. Сходство этого отграничения с идейной установкой советских перебежчиков – при всем различии мотивов – неоспоримо. По словам писателя, от фашизма по сущности отличался не сталинизм, под которым он, вероятно, подразумевал «автократическую революцию», а коммунизм и революция 1917 года. Отсюда напрашивается вывод, что Сталин, по мнению Томаса Манна, исказил «позитивную» коммунистическую идею. Де-факто Томас Манн обвинял «вождя народов» в том же, в чем его обвиняли советские перебежчики.
В марксистском учении, не говоря уже о деталях борьбы за власть в верхах ВКП(б), Томас Манн был несведущ. Но о массовом терроре он знал, и в этом смысле его рассуждение о коммунизме и революции поразительно. Сталинская система потрудилась придать своей репрессивной практике все же некоторую видимость законности. Так называемые показательные процессы 1937 года с атрибутами – хотя и бутафорскими – корректного судопроизводства были описаны Фейхтвангером и Дэвисом, которых Томас Манн читал. Впрочем, приговоры сотням тысяч «простых» врагов народа выносились по ускоренной процедуре. Сразу после революции 1917 года, которую так ценил Томас Манн, новая власть расправлялась со своими врагами и теми, кто мог таковыми считаться, безотлагательно и безо всякой псевдоправовой завесы. Деятельность Чрезвычайной комиссии и ее мобильных отрядов Шмелев и Наживин описали особенно впечатляюще. Но к 1950 году Томас Манн, очевидно, уже давно не помнил ни их произведений, ни других свидетельств начала двадцатых годов. Он больше не говорил ни о максимуме страдания, который большевизм требовал от русского народа, ни о революции как коррективном приниципе. Он четко отделил революцию от «сталинизма» и с легкими оговорками отдал ей должное как устремленному в будущее событию.
