28 июня Тимофей Рокотов писал Генриху Манну: «Мы давно не имели от Вас никаких известий. Мы знаем о Вашей поездке в США и с большим удовлетворением читали отчет о Вашем мужественном выступлении в защиту мира и демократии»[141]. По всей видимости, имела место ошибка в передаче данных, так как Генрих Манн не был в Америке в 1939 году. Комплимент заместителя редактора «Интернациональной литературы» мог относиться только к Томасу Манну. Досадное недоразумение было скоро замечено и устранено: в черновике письма Рокотова предложение о поездке в США вычеркнуто.

Следующая речь Томаса Манна неожиданно вызвала конфликт в рядах его коммунистических кураторов. Он выступил с ней 29 мая 1939 года в колледже Хобарта в городе Женева, штат Нью-Йорк. Коммунизм и его производные он толковал в том же русле, что и в своих недавних публицистических работах, прежде всего в докладе «О грядущей победе демократии». Соответственно, он снова призывал «буржуазный мир» не искать в национал-социализме защиту от большевизма. Оба этих строя, по его словам, – только враждующие братья. Затем писатель непосредственно цитировал из своего доклада: немецкий брат в общем всему научился у другого брата, но только не «моральному аспекту». Понятие социализма Томас Манн, как обычно, наполнял далеким от его теории и практики, идеализированным содержанием[142].

Обзор этой – в сущности, типичной – речи Томаса Манна появился в газете «Нью-Йорк тайме» и привлек к себе внимание верных, но недостаточно гибких коммунистических деятелей. Они не постигли хитросплетений манновской «диалектики» и, не посоветовавшись с высшим начальством, атаковали писателя. Агентство новостей Коминтерна в Цюрихе «Рунаг» распространило о нем крайне негативный комментарий. Соответствующее отношение было высказано и в социал-демократическом журнале «Нойер форвертс», с главным редактором которого Фридрихом Штампфером Томас Манн был знаком лично. Инвективу агентства «Рунаг» писатель отметил в дневнике 1 июля 1939 года. В ситуацию срочно вмешался Вальтер Ульбрихт, ответственный функционер германской компартии (КПГ), лучше разбиравшийся в приоритетах политики, нежели его не по чину ревностные товарищи. 2 июля он писал генеральному секретарю Коминтерна Георгию Димитрову:

Это послание будущего главы ГДР снабжено грифом «секретно». Оно представляет собой не что иное, как резюме стратегии, согласно которой Советы с 1933 года последовательно работали с Томасом Манном. Его качество «прогрессивного» интеллектуала и антифашиста имело для них абсолютный приоритет. Поэтому с его идеологическими промахами полагалось всегда обращаться тактично и снисходительно. Нарушитель этого правила навлекал на себя подозрение в провокаторстве со всеми вытекающими последствиями. Социал-демократы рассматривались как враги и конкуренты. Депеша Ульбрихта достигла цели, ибо уже через две недели Томас Манн записал в дневнике: «Вчера забавное письмо от Эрики: московское возмущение цюрихскими нападками на меня»[144].

Очередной корреспондент братьев Манн Тимофей Рокотов через несколько лет ушел в небытие. В 1941 году он был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности и в 1945-м расстрелян.

В конце лета 1939 года Томас Манн снова отправился в Европу. О предстоявшем подписании советско-германского пакта он узнал 22 августа в Лондоне. На следующий день он записал: «Мои сомнения, что дойдет до войны, остаются в силе. <…> Но привести в замешательство моральные фронты удалось, совместные действия социализма и демократии как не только консервативного мира свободы предотвращены» ^[145]. Формулировка Клауса Манна обрисовывала проблему, которую пакт создал для немецкой эмиграции: ^Моральный шок альянса между Сталиным и Гитлером длительнее и глубже, чем казалось в первый момент… Политически – со стороны Сталина – возможно, очень умно. (Со стороны Гитлера: акт отчаяния, поданный как “триумф”.) Идеологически убийственно. На какой платформе нам теперь бороться?»[146]

1 сентября, в день начала Второй мировой войны, «Правда» опубликовала большую речь по вопросам внешней политики, с которой накануне выступил Молотов. В ней подчеркивалось, что договор между СССР и Германией положил конец вражде между ними и устранил угрозу войны. Томасу Манну заявление Молотова (под словом statement он, вероятно, имел в виду отрывок из данной речи) представилось «весьма убедительным»[147]. Между тем тон советской пропаганды изменился с молниеносной быстротой. О «фашистах» больше не говорилось ни слова. Информация о германских войсках и их продвижении подавалась в кратком виде и нейтральном ключе. Томас Манн записал 11 сентября: «В Германии состоялась радикальная революция, которая, при “национальном” аллюре, по всем устоявшимся понятиям о немецком народе полностью де-национализировала страну. Нацистский большевизм ничего общего не имеет с немецким народом. Новое варварство очень естественно нашло связь с казалось бы противоположной Россией»[148]. Мысль или хотя бы предположение, что советский большевизм имеет, может быть, еще меньше общего с русским народом, чем – якобы – его нацистский брат с немецким, были Томасу Манну совершенно чужды.

В состояние шока и депрессии немецкую эмиграцию повергло вступление Красной армии в Польшу 17 сентября 1939 года. Платформа борьбы с нацизмом, казалось, была окончательно выбита у нее из-под ног. Альянс двух «враждующих братьев» отрицательно повлиял и на сотрудничество Советского Союза с Томасом Манном: его качество «прогрессивного» интеллектуала и антифашиста перестало быть востребованным.