Томас Манн реагировал на происшедшее статьей «Этот мир», тенденция которой в основном совпадала с линией Советского Союза. Он уже раньше предостерегал «буржуазный мир» от симпатий к гитлеровскому режиму, порожденных страхом перед коммунизмом. Конкретно о Судетском кризисе он написал в дневнике: «Это непостижимая прострация мозгов. Войны не хотят – ее бы и не было, если бы Гитлеру противодействовали. Он не смог бы воевать – это было бы его концом. Значит, любой ценой хотят избежать его конца. Почему? Потому что боятся большевизма»[131].
В статье «Этот мир» Томас Манн открыто ставил к позорному столбу европейские демократии и прежде всего правящую элиту Великобритании. О мотивах ее поведения в Судетском кризисе он писал:
Сильнее всякого degout к хамскому и бандитскому духу национал-социализма, к его моральной низине, к его разрушающему культуру воздействию у капиталистических демократий Запада был кошмар большевизма, страх перед социализмом и перед Россией: он вызвал добровольную капитуляцию демократии как интеллектуально-политической позиции, признание гитлеровского разделения мира надвое, на или-или между фашизмом и коммунизмом и стремление консервативной Европы искать защиту за «бастионом» фашизма.
Мир, по мнению Томаса Манна, был бы сохранен в случае сотрудничества западных демократий с Советским Союзом для защиты Чехословакии. Но демократии этого не захотели[132]. Такая установка писателя всецело соответствовала имиджевой линии, проводимой советскими властями.
Резкий по тону комментарий Томаса Манна касался не только поведения демократий в Судетском кризисе. Он клеймил их моральную несостоятельность и в общеполитическом контексте. Европа, как он подчеркивал, отнюдь не желала свержения Гитлера – к великому разочарованию немецкой эмиграции. Она договорилась с нацистами для собственного удобства[133]. Эти упреки Западу трагически перекликаются с публицистическими протестами Шмелева. Томасу Манну пришлось столкнуться с ними два раза: при чтении «Солнца мертвых», где Шмелев обвинял Европу в увлеченном созерцании большевицкого террора, и в связи с продажей большевиками награбленных русских ценностей. Доброжелательная снисходительность европейских элит к советскому режиму была одним из лейтмотивов публицистики Шмелева[134].
Вскоре еще один московский корреспондент братьев Манн, влиятельный функционер Михаил Кольцов, стал жертвой «чистки». В декабре 1938 года он был арестован по обвинению в шпионаже и в 1940 году расстрелян.
В начале 1939 года Томас Манн получил телеграмму от газеты «Правда» с просьбой написать о Ленине. 21 января отмечалась очередная годовщина со дня его смерти. Томас Манн любил высказываться по случаю юбилеев и памятных дат. Еще в 1924 году он посвятил Ленину краткую заметку, из которой трудно было заключить, критикует он «вождя» или, напротив, отмечает его заслуги. Просьбу газеты «Правда» он, однако, не выполнил.
Вермахт вступил в Чехословакию 15 марта 1939 года. 16 и 17 марта германский посол в Москве граф фон дер Шуленбург официально известил советское правительство о вхождении Чехии в состав Германской империи. 20 марта «Известия» опубликовали ноту советского наркома иностранных дел Максима Литвинова, в которой этот акт был объявлен незаконным. На нейтральном дипломатическом языке Литвинов назвал его нарушением международного права и системы безопасности в Европе. Томас Манн нашел эту ноту превосходной[135].
17 марта в интервью газете «Сент Луис диспетч» он высказался о возможности будущей связи или даже союза Германии и СССР. «Он ясно дал понять, – комментировал журналист, – что это ему бы не понравилось, но указал на внешнее сходство обеих систем, которое могло бы привести к такому событию»[136]. 3 мая 1939 года это предположение писателя частично подтвердилось: Литвинов неожиданно передал свою должность наркома иностранных дел Вячеславу Молотову. Поскольку отставка наркома не завершилась традиционными для советской практики разоблачением и арестом, наблюдателям было ясно, что ее причины лежали за пределами внутрипартийных интриг. Литвинов был евреем по происхождению, и его отставка должна была стать дипломатичным сигналом Гитлеру. Томас Манн записал в тот же день в дневнике: «Снятие Литвинова как радиослух. Мрачные перспективы, возможное преемство большевицкого крыла в Германии с Гиммлером и альянс с Россией»[137].
С 9 по 11 мая 1939 года в Нью-Йорке состоялся Всемирный писательский конгресс с участием, помимо прочих, Эриха Марии Ремарка, Арнольда Цвейга, Альфреда Дёблина, Оскара Марии Графа и Клауса Манна. Томас Манн выступил на конгрессе с речью, в которой отрекся от заблуждения своей юности, каковое гласило, что культура аполитична. «Я признаю, – говорил он, – что культура в опасности, если у нее отсутствуют инстинкт и желание понять политику. <…> вся музыка Германии, все ее достижения в интеллектуальной области не смогли уберечь ее от самого низменного преклонения перед насилием и варварством, которые угрожают основам западной цивилизации»[138].
Под этой речью Томаса Манна компетентные лица в Москве, надо думать, подписались бы с радостью и без оговорок. Писатель выступал за активные действия интеллектуалов против национал-социализма и при этом подчеркивал, что, вопреки мнению многих американцев, именно он, а не большевизм, угрожает западной цивилизации. Комментарий самого Томаса Манна звучал так: «Моя речь на конгрессе – единственная серьезная»[139].
17 мая Томас Манн посетил советский павильон на недавно открытой Всемирной выставке в Нью-Йорке. Писателя курировал Константин Уманский, за неделю до этого назначенный полномочным представителем СССР в США. До 1936 года он заведовал отделом печати и информации народного комиссариата иностранных дел и знал тонкости работы с «буржуазными» интеллектуалами не понаслышке. В 1934 году он был доверенным переводчиком во время разговора Сталина с Гербертом Уэллсом. На следующий день у Томаса Манна взял интервью корреспондент агенства ТАСС. Сам он посвятил обоим этим событиям всего несколько скупых строк в дневнике. Полностью его высказывание о советской экспозиции, со ссылкой на ТАСС, было приведено в газете «Заря Востока» от 21 мая 1939 года:
Советский павильон производит прекрасное впечатление. Я считаю его одним из самых красивых зданий на выставке. Экспонаты, выставленные в павильоне, создали у меня полное впечатление о том, что такое сегодняшняя Россия. Меня особенно заинтересовал отдел печати, науки и литературы. Я всегда любил и восхищался [sic!] русской литературой. В годы юности на меня огромное впечатление произвели произведения классиков русской литературы: Пушкина, Гоголя, Тургенева, Толстого и Достоевского. Я отмечаю с большим удовлетворением, что советское правительство с большой любовью переиздает произведения русских классиков огромными тиражами. Я весьма рад и польщен тем, что вижу здесь и мои работы, прекрасно изданные в СССР[140].
Время от времени Томас Манн оправдывал надежды, которые на него возлагали Советы. Его впечатления, переданные здесь бесцветным канцелярским языком, были исключительно ценны для имиджа Советского Союза. Знаменитый «буржуазный» писатель транслировал мысль, что большевицкое государство – в противоположность устоявшемуся в Америке стереотипу – не враждебно культуре. Около десяти дней назад он фактически заявил, что немецкая культура пала жертвой национал-социализма, который угрожает и самим основам западной цивилизации. Выдержки из его речи на писательском конгрессе были опубликованы 19 июня в московской «Литературной газете».
