Ситуация в Америке представлялась ему все более невыносимой. 3 января 1952 года он записал: «Слышал в первый раз о сообщении в прессе, что здесь на случай “необходимости” подготавливаются 4 просторных концентрационных лагеря». 18 января в дневнике отмечено: «Война будет, здесь ее несомненно хотят, а именно еще в этом году. У нас есть причины поторопиться»[356].
В конце февраля – начале марта 1952 года Томас Манн по заказу Би-Би-Си работал над докладом, который назывался «Художник и общество». Послание доклада сводилось к мысли о неуместности политического морализирования в искусстве. Для иллюстрации писатель привел свой собственный пример: в молодости его позиция была антилиберальной, ныне же она стала «левой». Но причиной тому – так, видимо, следует понимать его экскурс – были не политические убеждения; все дальше и дальше «на левую сторону общественной философии» его отодвигал фашизм. По всей очевидности, этим Томас Манн желал оправдать перед западной публикой свой слишком резкий поворот «влево»: он писатель, политика – не его ремесло, но он «человек равновесия», и наклон «челнока» вынуждает его инстинктивно склоняться то на одну, то на другую сторону.
Своеобразным был прием доклада в Советском Союзе. Он был переведен на русский язык и вышел в 1961 году в последнем, десятом томе собрания сочинений Томаса Манна. В докладе Томас Манн приводил, в частности, пример Эзры Паунда, который, будучи прекрасным писателем, увлекся политикой и попал в объятия фашизма. После войны он был арестован и осужден как изменник, но писательское жюри присудило ему престижную в Америке премию Боллинджена. Так, по мнению Томаса Манна, оно продемонстрировало пример независимости эстетического приговора от политики. Примыкающий к этому пассаж был в переводе на русский язык слегка изменен, причем о мотивах «правки» – туманной по смыслу и неудачной по стилю – остается только догадываться. Сравнение показывает разницу между оригиналом и переводом:
«Художник и общество»
точный перевод
Не сомневаюсь, что я не одинок в своем желании узнать, присудили бы эти весьма заслуженные члены жюри премию Эзре Паунду, если бы он случайно был не фашист, а коммунист[357].
«Художник и общество»
перевод в издании 1961 года
Не сомневаюсь, что я не одинок в своем желании узнать, присудили бы эти весьма заслуженные члены жюри премию Эзре Паунду, если бы он вдруг стал не фашистом, а как раз наоборот…[358]
Отрывок, следующий в оригинале за этим пассажем, полностью отсутствует в советском переводе доклада «Художник и общество». Он звучит так:
Уже одного подобного замечания [см. цитированный пассаж. – А. Б.] сегодня несомненно достаточно, чтобы того, кто его делает, заподозрить в коммунизме. Применительно ко мне это подозрение было бы несправедливым или – если угодно – оно делало бы мне слишком много чести. Для коммуниста мне много чего не хватает – мои сочинения полны всеми ужасающими коммунистов пороками: формализмом, психологизмом, скептицизмом, декадентскими наклонностями и всем прочим, и не забудьте еще юмор и некоторую слабость к правде – ибо любовь к правде есть слабость в глазах безоговорочной партийности. И все же тут следует различать. Коммунизм – это идея, в действительном виде сильно искаженная, чьи корни, однако, глубже, нежели марксизм и сталинизм, и чье чистое воплощение человечество постоянно будет ставить себе задачей и требованием. Фашизм же – никакая не идея, а низость, до которой, будем надеяться, никогда больше не опустится ни один малый или великий народ[359].
Отсутствие этого отрывка в советском издании доклада понятно. Томас Манн открыто признается в неких «грехах», которые, как он думает, непростительны в глазах коммунистов. Это признание весьма плохо гармонировало бы с имиджем «одного из самых прогрессивных писателей мира», который ему создали в СССР. К таким своим «грехам» он отнес и любовь к правде. Этот намек на идейную косность коммунистов должен был показаться им совершенно неуместным. Они претендовали на единоличное владение правдой и истиной, тогда как Томас Манн «бестактно» утверждал, что любовь к правде они воспринимают как слабость.
Размыто-гуманистическое толкование идей коммунизма, которое Томас Манн практиковал и раньше, было при случае более или менее приемлемым, но все же нежелательным для советских кураторов. Советская пропаганда представляла марксизм-ленинизм как высшее достижение социально-философской мысли. СССР должен был служить не примером его «деформации», а образцом его самого «чистого» воплощения.
Пока Томас Манн вынашивал планы бегства из «страны гангстеров», как он однажды окрестил США, на коммунистическом Востоке возникла очередная коснувшаяся его проблема. С начала пятидесятых годов ему часто пеняли на отсутствие его книг на книжном рынке ГДР. В ноябре 1951 года он коснулся этого вопроса в письме к лейпцигскому профессору Гансу Майеру. Он писал, что неоднократно пытался склонить издательство С. Фишера к выпуску лицензионных изданий для ГДР. Но сделка не состоялась, так как проникновение на рынок ФРГ более дешевых восточногерманских изданий повредило бы продаже оригиналов[360].
Скоро ситуация усложнилась[361]. В феврале 1952 года восточноберлинское издательство «Ауфбау» известило франкфуртского издателя книг Томаса Манна, что не может выплачивать ни авторский гонорар в долларах США, ни лицензионный сбор в марках ФРГ. Причиной этого был назван «вызванный [другой стороной] разрыв всяческих хозяйственных связей с ГДР». При таких условиях роман «Будденброки» пошел в печать 29 марта в издательстве «Ауфбау». В письме от 3 апреля Томас Манн продемонстрировал готовность к компромиссу. Он писал в дирекцию «Ауфбау», что главное для него – возобновление переговоров, а бездогороворную публикацию своих книг он считает пиратством. Ситуация усложнилась еще более, когда 29 апреля он был официально уведомлен о решении «Ауфбау» издавать его книги без договорных гарантий. Эрих Вендт, первый секретарь «Союза культуры за демократическое обновление Германии», воззвал к писательским амбициям Томаса Манна. Немцы, живущие на востоке страны, писал он, тоже нуждаются в его произведениях. По вопросу гонораров в валюте он сослался на конфискацию активов ГДР Соединенными Штатами. В 1952 году министерство финансов США заблокировало долларовые активы эмиссионного банка ГДР, чтобы воспрепятствовать торговле Восточной Германии с красным Китаем, союзником Северной Кореи.
Однако Томас Манн почувствовал себя задетым в своем правосознании и 18 мая 1952 года ответил в Берлин очень резким по тону письмом. Копию он неделей позже отправил Бехеру с просьбой вступиться за его интересы в Восточном Берлине[362]. 9 июня ему случилось прочитать в нью-йоркском эмигрантском журнале «Ауфбау» (не путать с одноименным восточноберлинским издательством), что ответственность за пиратское издание его книг в ГДР несет не кто иной, как сам Бехер. На эту новость Томас Манн отреагировал без эмоций. В дневнике сказано, что «восточный книжный разбой» ему, в сущности, безразличен[363].
Бехера, впрочем, едва ли стоит подозревать в двуличии. Поначалу он по собственной инициативе взялся защищать интересы Томаса Манна перед издательством «Ауфбау»[364]. Но именно в момент обострения его позиция изменилась. 6 июля 1952 года еженедельник «Союза культуры за демократическое обновление Германии», «Зоннтаг», поместил статью, в которой действия издательства «Ауфбау» оправдывались. Президентом «Союза культуры» был Бехер – соответственно, статья не могла выйти без его санкции. Короче говоря, народному образованию официально был отдан приоритет перед правом, а лично Бехеру пришлось пожертвовать доверием Томаса Манна.
