Как ангажированный писатель Томас Манн жил между двух огней, между Сциллой и Харибдой. Политическая реальность Соединенных Штатов угнетала и раздражала его. Реальность коммунистического мира тоже преподносила неприятные сюрпризы. Не успела полемика с Тиллингером утихнуть, как поступил тревожный сигнал из советской оккупационной зоны Германии. Из частного письма Томас Манн узнал об аресте в ГДР книготорговца Иоахима Лангевише. Он был выходцем из уважаемой династии литераторов и держал книжный магазин в городе Эберсвальде. 25 апреля 1951 года Томас Манн написал Бехеру, что Лангевише был далек от всякой политики, его интересовала только литература, а его книжная лавка была центром культурной жизни в провинциальном городке. Не видит ли Бехер возможности помочь этому человеку?[346]
Бехер был рад откликнуться на просьбу Томаса Манна. По своим каналам он выяснил обстоятельства дела и – вынужден был отступить. В этот раз ситуация была сложнее, чем в случае Ганса фон Роршайдта пять лет назад. С ведомственной отстраненностью, непривычной для его писем Томасу Манну, Бехер информировал писателя:
Я получил сегодня из министерства юстиции <…> сообщение <…>, что уголовное деяние обвиняемого (Иоахим Лангевише из Эберсвальде) не находится в компетенции немецких судов. Лангевише был взят под стражу также не немецкими инстанциями. Министр сожалеет, что вследствие такового положения дел не может более быть полезным.
Я сожалею, что в данных обстоятельствах и моих средств недостаточно для дальнейшего рассмотрения этого дела[347].
На практике это означало, что книготорговец был арестован сталинской службой безопасности. В письме к Томасу Манну Бехер предпочел не упоминать, что Лангевише содержали в следственной тюрьме советской контрразведки СМЕРШ в Потсдаме. Судьба была к нему еще относительно милостива. Его не приговорили к смерти, как многих других мнимых шпионов и саботажников, а «всего лишь» отправили отбывать лагерный срок в Сибири. Уже в 1955 году он вернулся домой.
Заступничество Томаса Манна за Лангевише следует рассмотреть в более широком контексте. Книготорговец из Эберсвальде был не единственный политзаключенный, за которого он вступился после эпизода с фон Роршайдтом в 1946 году. С 10 по 15 июня 1951 года он работал над письмом Вальтеру Ульбрихту, назначенному в 1949 году заместителем председателя Совета министров ГДР. Письмо было петицией в пользу нескольких тысяч заключенных, которым было предъявлено стандартное обвинение в сотрудничестве с нацистским режимом. Суд в ускоренной процедуре приговорил их к длительным срокам заключения. Их содержали в концлагерях в советской зоне оккупации, и так как суд заседал в тюрьме саксонского города Вальдгейм, их дело вошло в историю под названием «Вальдгеймские процессы» (WaldheimerProzesse).
Наверное, Вы не знаете, – писал Томас Манн Ульбрихту, – какой ужас и какое возмущение, часто лицемерные, но часто и глубоко искренние, те процессы с их смертными приговорами – ибо это сплошные смертные приговоры – вызвали в этой части света, как они выгодны злой воле и какой ущерб они наносят доброй. Акт милости, щедрый и суммарный, какими в большой степени были эти Вальдгеймские массовые осуждения, это был бы жест благословенный, служащий надежде на разрядку и примирение, действие во имя мира[348].
Как и вся информация, исходившая от Томаса Манна или касавшаяся его, это письмо было рассмотрено в Восточном Берлине со всей серьезностью. Ульбрихт незамедлительно запросил у заместителя министра государственной безопасности Эриха Мильке точные данные по каждому случаю, названному Томасом Манном. В тот же день он проинформировал о письме от Томаса Манна первого заместителя председателя Советской контрольной комиссии (СКК) Ивана Семичастнова[349]. СКК была основана в 1949 году на месте упраздненной Советской военной администрации. Несмотря на оперативность Ульбрихта, ходатайство писателя осталось безрезультатным. Данные о помиловании заключенных и о каком-либо официальном ответе писателю отсутствуют[350]. О письме Томаса Манна Ульбрихту стало широко известно лишь в 1963 году.
Технике политических процессов юстиция ГДР училась у советской юстиции. Но приговоры по Вальдгеймским делам не были ни продиктованы, ни даже инициированы советской стороной[351]. Сценарий судебного фарса был сугубо восточногерманским продуктом и происходил из творческой лаборатории Социалистической единой партии Германии (СЕПГ)[352]. Интересно, что через несколько месяцев после вынесения приговоров отдел права СКК в Берлине-Карлсхор-сте «неожиданно проявил сильный интерес к этому делу, затребовал его материалы, читал приговоры и протоколы и беседовал с судьями и прокурорами, причастными к Вальдгеймским процессам». Затем – безусловно, по указанию из Москвы – СКК выдала правовое резюме. Оно была сформулировано настолько негативно по отношению к юстиции ГДР, что двум крупным восточногерманским чиновникам пришлось расстаться со своими должностями[353]. Нельзя исключать, что письмо Томаса Манна как-то повлияло на такой поворот событий. Но доказательств этого на данный момент нет.
8 июня 1951 года, за несколько дней до написания письма Ульбрихту, Томас Манн узнал о публикации в мюнхенской «Нойе цайтунг». Ее автор ставил в упрек Томасу Манну патетический тон его поздравления Бехеру, которому 22 мая исполнилось шестьдесят лет.
Я чувствовал, – писал тогда Томас Манн о Бехере, – его сущность в самозабвении, чистом, как пламя и поглощающем, как оно; <…> этос сообщества, который душевно предрасполагает его быть коммунистом и который стал коммунистическим исповеданием в области политики. Этот его коммунизм окрашен вполне патриотически, он действительно осуществляется в патриотизме, и его жажда служить сообществу, народу – стоит только почитать его стихи – есть от начала и до конца горячее желание служить своему народу, немецкому, и быть ему по совести любящим, верным наставником[354].
По контрасту с этим пламенным гимном комментарий в «Нойе цайтунг» должен был произвести впечатление холодного душа. В нем говорилось, что Бехер – политический агент Советов, а Томас Манн своим славословием либо записывается в друзья коммунистам, либо проявляет непревзойденную политическую наивность. Писатель определил статью в «Нойе цайтунг» как конформистское наушничанье[355].
Заступничество Томаса Манна за Лангевише, его письмо Ульбрихту по «Вальдгеймским процессам» и критика его поздравления Бехеру образуют названный выше более широкий контекст. Эти факты объективно делают Томаса Манна участником морально-политического дискурса, который различные стороны и при его жизни, и после его смерти вели в течение десятилетий. Главный вопрос этого дискурса состоял в следующем: закрывать ли глаза на преступления террористического режима для того, чтобы через личные контакты с его представителями помочь хотя бы некоторым его жертвам; или же принципиально отказаться от всяких связей с этим режимом и пытаться оказать на него давление путем протестов и разоблачений. Выдающейся частью этого дискурса станет публицистика Александра Солженицына.
В начале июля 1951 года Томас Манн снова приехал в Европу и провел там около двух с половиной месяцев. Судя по записям в дневнике, его настроение изменилось к лучшему. После нервозной амтосферы Соединенных Штатов европейская жизнь казалась спокойной и свободной. Он отдыхал и строил планы окончательного переселения в Швейцарию. В его советском личном деле содержится несколько малозначительных коротких сообщений за 1950 год и ни одного за 1951-й.
