Компетентные службы в Москве были, вероятно, разочарованы, когда узнали о путешествии Томаса Манна в США в апреле 1937 года. Его приезд в СССР заставлял себя ждать, несмотря на неоднократные приглашения. В Америку он ехал уже в третий раз с начала эмиграции. На этом фоне его обещания в скором времени посетить Советский Союз звучали в лучшем случае как дежурная вежливость. Тем не менее в Москве относились к такому невниманию терпеливо и снисходительно. Томас Манн был важен Советам как симпатизирующий интеллектуал с мировым именем. Его контакты в высоких сферах США определенно могли принести им еще большие дивиденды, чем его личное присутствие в советской столице.
В СССР готовились отмечать двадцатую годовщину Октябрьской революции. Редактор русскоязычного отдела «Интернациональной литературы» Сергей Динамов в мае 1937 года попросил Томаса Манна прислать какую-нибудь работу по случаю юбилея. «<…> будь то рассказ, набросок, воспоминание, публицистическое высказывание и т. п., – писал он, – наши читатели воспримут это с большой и живейшей благодарностью»[120].
Томас Манн отвечал Динамову, что недавно ему уже приходило такое предложение из Москвы и что он отреагировал на него небольшой статьей. Он имел в виду свое письмо Союзу советских писателей от 5 апреля 1937 года.
Уважаемые господа, – говорилось в этом многостраничном послании, – призывая «писателей мира» присылать статьи для сборника, который Вы хотите издать к двадцатилетию существования Советского Союза, Вы, вероятно, не совсем отдаете себе отчет в том, какого отчаянного мужества требуете этим от нас, своих западных коллег. Обнаружить коммунистические – да что я говорю, хотя бы какие-нибудь социалистические симпатии означает сегодня в Европе просто стать мучеником. Это означает стать объектом ненависти, нападок, доходящих до призыва к убийству, и дикой травли, которые Вам трудно себе представить – ибо в противном случае Вы не проявили бы простодушной безжалостности, отправив Ваш призыв и мне – писателю, так или иначе все-таки еще дорожащему буржуазно-консервативной репутацией[121].
Верил ли он в то, что писал, или только угождал «заказчику»? В тридцатые годы Советский Союз посетили, в частности, его коллеги Бернард Шоу, Анри Барбюс, Эмиль Людвиг, Луи Арагон, Герберт Уэллс, Ромен Роллан, Андре Мальро, Рафаэль Альберти, Андре Жид и – не в последнюю очередь – Лион Фейхтвангер. Почти все они удостоились личной беседы со Сталиным. Вернувшись в Западную Европу, они – за исключением Андре Жида – беспрепятственно и беззастенчиво рассказывали о восхищении, которое вызывал у них советский диктатор. В Швейцарии, где Томас Манн жил, и в Чехословакии, чьим гражданином он стал в 1936 году, коммунистические партии не пользовались особой популярностью, но они были легальными и принимали участие в выборах. Премьер-министром соседней Франции недавно стал социалист Леон Блюм. Может быть, Томас Манн «широким жестом» переносил реальность своей германской родины на всю Европу?
В письме далее говорилось, что к своей буржуазно-консервативной репутации он, однако, предпочитает относиться иронически-снисходительно. Ему никогда не удавалось убедить себя в радикальной враждебности, которую «русский коммунизм», как принято считать, испытывает по отношению к традициям, а также в намерении большевиков разрушить западную культуру. Как пример уважения Советов к классике он привел отмечавшееся в СССР столетие со дня смерти Пушкина. Затем он плавно перешел к своей статье о Пушкине, опубликованной в феврале 1937 года в газете «Прагер прессе». Имя великого русского поэта Томас Манн использовал как подпорку для весьма шаткой идейно-политической конструкции. Речь шла о «новых отношениях терпимости и дружбы между восточным социализмом и западным гуманизмом».
В этой связи стоит упомянуть, что в феврале 1935 года русская диаспора основала в Париже Пушкинский юбилейный комитет, в который входили многие из ее именитых представителей: Бунин, Шмелев, Рахманинов, Шаляпин, Лифарь. Параллельные мероприятия в Советском Союзе замышлялись как демонстративный противовес русской инициативе и пропагандистская акция, схожая с празднованием толстовского юбилея в 1928 году. По привычной схеме Советы предпринимали огромные усилия, чтобы переформатировать Пушкина и сделать из него предвестника социализма. Грубый диссонанс советского возвеличивания Пушкина не достиг слуха Томаса Манна.
В письме Союзу советских писателей от 5 апреля 1937 он дистанцировался от коммунистической диктатуры, но сразу же заявил, что «диктатура во имя человека и будущего, во имя свободы, правды и справедливости» вполне возможна. Затем он, подчеркнуто не связывая лично себя с советской системой, адресовал ей еще несколько тонких комплиментов. Штампы из арсенала советской пропаганды он обосновывал историческими параллелями. Финальным аккордом письма звучало славословие новой сталинской конституции.
Письмо Союзу советских писателей было шедевром политической обтекаемости и идейного фантазерства. Сделать однозначный пропагандный капитал Советы могли только на его вводной части, из которой следовало, что сторонники социализма подвергаются на Западе страшным гонениям. Всё остальное было слишком относительно и явно непригодно в качестве приветствия к революционному юбилею. Возможно, именно поэтому «Интернациональная литература» попросила Томаса Манна в мае 1937 года – фактически – прислать другую статью. Томас Манн отвечал, что в данный момент ему больше нечего ей предложить. Кроме того, он является издателем нового журнала и имеет определенные обязательства[122].
Московский корреспондент братьев Манн Сергей Динамов недолго оставался редактором. В начале 1939 года он был арестован как «шпион» и расстрелян. Такая же судьба постигла и важнейших фигурантов советской пушкинской кампании. Ее главный инициатор, писатель и функционер Александр Арозев, а также активный перестройщик Пушкина в предвестники социализма нарком просвещения РСФСР Андрей Бубнов были арестованы как «шпионы» и расстреляны в 1938 году.
8 июля 1937 года Томас Манн сделал характерную запись в дневнике: «За обедом В. Герцог. Затем на террасе много о России, Сталине и т. д. Необходимость дистанцирования. Слишком положительная позиция Генриха. Действие переписки». Клаус Манн формулировал более резко: «Г. М. [Генрих Манн] полностью послушен коммунистам»[123].
В тот же день Томасу Манну по почте пришли путевые заметки Фейхтвангера «Москва 1937». Он отметил в дневнике: «Однако странно читать».
Первый номер журнала «Масс унд верт» («Мера и ценность»), который издавал Томас Манн, вышел в сентябре 1937 года. Его предисловие не содержало ничего, что Советы могли бы записать себе в актив. Писатель предлагал будущим авторам программу некоей консервативной революции – на слух коммунистических идеологов, понятия совершенно абсурдного. Речь в ней шла о том, чтобы сохранить «идею надличностных, надпартийных и наднациональных меры и ценности», но при этом не слепо заимствовать саму эту меру из прошлого[124]. Национал-социалистическому «преодолению христианства» Томас Манн противопоставлял христианские вечные нравственные идеалы. Объективно это противопоставление точно так же, если не сильнее, затрагивало идеологию коммунизма и атеистическое советское государство.
Благожелательные рассуждения о сущности социализма тоже не могли удовлетворить компетентные инстанции в Москве. Само это понятие Томас Манн, как и раньше, толковал с позиции человека искусства и дилетанта, в результате чего создавался расплывчатый и символический, а потому неприемлемый для Советов образ их государственной идеологии. Иными словами, для советской стороны, наблюдавшей за всеми проектами в среде немецкой эмиграции, предисловие Томаса Манна к журналу снова оказалось бесполезным. Впрочем, оно и так не предназначалось для Советского Союза.
