И вот как-то в полночь одна из двух обер-нянек, сидевших у самой колыбели, вдруг встрепенулась, будто очнувшись. Все вокруг было объято сном. Стояла такая мертвая тишина, что было слышно, как грызут древесину жуки-древоточцы! Но как же испугалась тайная обер-нянька, когда прямо перед собой в колыбели увидела громадную мышь, стоящую на задних лапах и нацелившую свою пасть прямо в лицо принцессы Пирлипат!

С криком ужаса она вскочила, все пришло в движение, а госпожа Мышель – ибо то была именно она – юркнула в угол комнаты, за нею в погоню бросились советники-посланники, но поздно: она исчезла в щели. Пирлипат проснулась от шума и громко заплакала.

– Слава небу, – радовались няньки, – она жива!

Но ужас объял их, когда они взглянули на Пирлипат и увидели, что сталось с прелестным ребенком. Ангельское личико, бело-розовое, обрамленное золотыми локонами, превратилось в бесформенный кочан на скрюченном тельце, лазурные глазки выпучились и стали зелеными, а рот растянулся до ушей.

Королева едва не изошла плачем, а стены покоев короля пришлось обивать тюфяками, потому что он то и дело бился головой о стену с воплями: «О, я несчастный монарх!» Ему бы понять, что лучше бы он примирился с колбасками без сала, а весь выводок Мышели оставил в покое под печкой, но вместо этого царственный отец Пирлипат во всем обвинил придворного часовщика Кристиана Элиаса Дроссельмайера из Нюрнберга. И издал указ, чтобы часовщик за четыре недели привел принцессу в прежнее состояние или нашел средство, как вернуть ей красоту, иначе он будет подвергнут мучительной казни в руках палача. Дроссельмайер хотя и испугался, но, положившись на свое искусство и на авось, тотчас приступил к операции. Он осторожно разобрал принцессу Пирлипат, ловко отвинтил ей ручки и ножки, осмотрел внутреннее устройство и с прискорбием установил, что с годами она станет еще уродливее, и с этим ничего нельзя было поделать.

Он снова аккуратно собрал принцессу, уложил в колыбельку и погрузился в тяжелые думы.

Наступила четвертая неделя, шла уже среда, когда король, гневно сверкая глазами, заглянул в спальню принцессы и, пригрозив скипетром, крикнул:

– Кристиан Элиас Дроссельмайер, лечи, исцеляй принцессу, иначе ты пропал!

Дроссельмайер горько заплакал, а принцесса Пирлипат безмятежно грызла орехи.

И тут часовщику впервые бросилось в глаза пристрастие принцессы к орехам. К тому же он вспомнил и то необычное обстоятельство, что принцесса появилась на свет уже с зубами. А после своего ужасного превращения она горько плакала до тех пор, пока ей случайно не попал под руку орех, который она тотчас раскусила, съела и сразу успокоилась. С тех пор няньки только успевали подносить ей орехи.

– О священный инстинкт природы, вечная тайна всего сущего! – воскликнул Кристиан Элиас Дроссельмайер. – Ты указываешь мне ключ к разгадке!

Он тотчас попросил разрешения побеседовать с придворным астрономом, и его увели к нему под конвоем. Оба ученых, старые друзья, обнялись, обливаясь слезами, потом заперлись в обсерватории и перелистали все книги, где говорилось хоть что-нибудь об инстинктах, симпатиях и антипатиях.

Наступила ночь, придворный астроном изучил расположение звезд на небе и с помощью Дроссельмайера, тоже весьма сведущего в астрологии, принялся вычерчивать гороскоп принцессы Пирлипат. Это оказалось сложным делом, линии гороскопа все больше запутывались, но наконец – о радость! – вся картина прояснилась: чтобы принцесса избавилась от злого колдовства и снова стала красивой, ей надо было съесть сладкое ядро ореха Кракатук.

Скорлупа этого ореха так крепка, что ее не расколоть, даже прокатив по нему тяжелую пушку. И этот орех должен у принцессы на глазах раскусить молодой человек, который еще ни разу не брился и не носил сапог. Раскусив, он должен с закрытыми глазами протянуть принцессе ядро, а потом отступить назад на семь шагов, ни разу не споткнувшись. Только после этого он может снова открыть глаза.

Три дня и три ночи Дроссельмайер с астрологом не выходили из обсерватории, напряженно работая, и вот в субботу, когда король сидел за обедом, к нему ворвался Дроссельмайер, которому наутро в воскресенье уже должны были отрубить голову, и с ликованием доложил, что средство вернуть принцессе Пирлипат утраченную красоту найдено.

Король на радостях обнял его, пообещал ему алмазный клинок, четыре ордена и два новых воскресных камзола.

– Сейчас же после обеда и приступим, – радостно объявил он. – Позаботьтесь о том, чтобы молодой, еще ни разу не брившийся юноша в башмаках, с орехом Кракатук был тут, и проследите, чтобы он не пил вина, а то еще споткнется, пятясь. А уж потом пускай напьется вволю.

Дроссельмайер растерялся и со страхом и трепетом вымолвил, что, хотя средство и найдено, предстоит еще разыскать орех Кракатук и молодого человека и еще вопрос, удастся ли их найти.

В гневе король замахнулся скипетром и прорычал как лев:

– Ответишь за все головой!

К счастью Дроссельмайера, обед пришелся в этот день по вкусу королю, и он поэтому согласился выслушать разумные доводы доброй королевы, участливой к судьбе злосчастного часовщика.

Дроссельмайер набрался смелости и заметил, что задание – найти средство спасения принцессы – он выполнил и таким образом заслужил право на жизнь.

Король назвал все это вздором, но все же, выпив стаканчик пищеварительной наливки, решил так: пусть оба – часовщик и звездочет – отправятся на поиски ореха Кракатук и без него не возвращаются. Молодого же человека для раскусывания Кракатука королева предложила найти через объявления в газетах – отечественных и иностранных.

На этом месте старший судебный советник снова прервал рассказ, чтобы вернуться к нему завтра.

Окончание сказки о крепком орешке

На следующий вечер, едва зажгли лампы, крестный Дроссельмайер, как и обещал, явился снова и рассказал, что было дальше.

– Дроссельмайер и придворный звездочет провели в поисках уже пятнадцать лет, но так и не вышли на след ореха Кракатук. А где они только не были, чего только не повидали – про это я мог бы рассказывать четыре недели кряду, но скажу лишь, что Дроссельмайер, удрученный неудачами, сильно затосковал по своему родному городу Нюрнбергу.

Они с придворным звездочетом как раз сидели где-то в Азии посреди дремучего леса и курили трубки, тут-то и одолела Дроссельмайера тоска по родине.

Где ты, город мой Нюрнбéрг,

Край родной земли,

Тщетно прожил я свой век

От тебя вдали.

Я объехал целый свет,

Амстердам и Рим,

Но тебя милее нет,

Что ни говори.

И когда Дроссельмайер предался тоске, его друг звездочет от сострадания тоже заплакал, и их вопли разносились по всей Азии. Но внезапно звездочет замолк, вытер слезы и спросил:

– Однако, высокочтимый коллега, с какой стати мы тут сидим и ревем? Отчего бы нам не отправиться в Нюрнберг, разве нам не все равно, где искать этот фатальный орех Кракатук?

– И то верно, – ответил Дроссельмайер и утешился.

Они тотчас встали, выбили трубки и зашагали из дремучего азиатского леса прямиком в Нюрнберг.

Едва придя туда, Дроссельмайер сразу побежал к кузену Кристофу Захариасу Дроссельмайеру; тот вытачивал, раскрашивал и золотил кукол. Они не виделись много лет. Кузен выслушал всю историю с принцессой Пирлипат, госпожой Мышелью и орехом Кракатуком, то и дело всплескивая руками:

– Ну и ну, вот так дела!

Дроссельмайер рассказал ему про свои злоключения – как он два года провел у царя Фиников, как грубо обошелся с ним князь Миндаля, как он тщетно вел исследования в естественно-научном обществе города Белочек, так и не выйдя на след ореха Кракатук.

Кристоф Захариас во время рассказа не раз прищелкивал пальцами, подпрыгивал на месте, цокал языком и восклицал: