– Ах, какое красивое, милое-милое платье! – снова и снова восклицала Мари. – И что, его можно надеть прямо сейчас?

Фриц тем временем успел уже три раза проскакать галопом вокруг стола на своем новом каурке, который, подумать только, и впрямь ждал его у стола оседланным.

– Зверь, а не конь, – заключил Фриц, спрыгивая с него, – но ничего, объездим!

И уже осматривал на столе новый эскадрон гусар. В красных мундирах с золотыми позументами, вооруженные серебряными саблями, они скакали на таких белых конях, что те тоже казались сделанными из чистого серебра.

Немного успокоившись, дети принялись за новые книжки с картинками. Цветы, и люди, и играющие малыши были так живо нарисованы, будто и вправду вот-вот заговорят, стоит лишь присмотреться или прислушаться. И только дети принялись за книги, как снова зазвенел колокольчик. Они знали, что пришел черед подаркам крестного Дроссельмайера, и побежали к ширме в углу комнаты, которую тут же убрали. И что же увидели дети? На зеленой лужайке, украшенной цветами, стоял великолепный замок с зеркальными окнами и золотыми башнями. Раздался перезвон колокольчиков, двери и окна раскрылись, и в залах показались очень маленькие, но изящные господа и дамы в шляпах с перьями и в длинных платьях со шлейфами. В центральном зале, который весь сиял огнями – так много огоньков горело на серебряных люстрах, – танцевали под перезвон колокольчиков дети в коротких курточках и юбочках. Один господин в изумрудно-зеленом камзоле то и дело подходил к окну, махал рукой и снова исчезал, как и сам крестный Дроссельмайер, но ростом не выше папиного большого пальца: он то стоял в дверях замка, то снова скрывался внутри. Фриц, облокотившись на стол, разглядывал гуляющие и танцующие фигурки, а потом попросил:

– Крестный Дроссельмайер! Впусти меня в свой замок!

Старший судебный советник лишь пожал плечами: ничего не выйдет. Конечно, глупо было со стороны Фрица проситься внутрь замка, который даже вместе с башенками был ниже него, он и сам это понимал. Через какое-то время, когда все те же господа и дамы прохаживались, дети танцевали, изумрудный мужчина выглядывал все из того же окна, а крестный Дроссельмайер выходил из той же двери, Фриц нетерпеливо воскликнул:

– Крестный Дроссельмайер, подойди хоть разок вон к той двери!

– Не получится, милый Фриц, – ответил старший судебный советник.

– Ну тогда пусть, – продолжал Фриц, – пусть вон тот зеленый господин больше не выглядывает из окна, а идет прогуливаться вместе со всеми.

– И это не получится, – повторил старший судебный советник.

– Пусть дети выйдут наружу! – воскликнул Фриц. – Я хочу их разглядеть поближе.

– И это нельзя, – с раздражением ответил старший судебный советник. – Механизм настроен раз и навсегда.

– Нельзя-а-а? – разочарованно протянул Фриц. – Послушай-ка, крестный Дроссельмайер, что проку от этих человечков в замке, если они больше ничего не могут? Нет уж, мои гусары лучше! Они хотя бы могут маршировать: вперед, назад – и вообще куда я захочу!

Фриц убежал к столу с подарками и заставил свое войско гарцевать на серебряных конях, поворачивать, строиться и стрелять от души. Мари тоже наскучило однообразное движение фигурок в замке, но она, как воспитанная девочка, постаралась, чтобы этого не заметили, и ускользнула потихоньку, не то что ее брат.

А старший судебный советник сердито говорил родителям:

– Дети не могут оценить такие тонкие вещи, лучше я унесу этот замок.

Но мать упросила его показать, как устроен механизм и за счет чего эти маленькие куколки приходят в движение. Советник увлеченно принялся объяснять, как действуют все эти колесики и молоточки. Он снова повеселел и подарил детям еще несколько пряничных коричневых мужчин и женщин с золочеными лицами из города Торони, и дети обрадовались. Сестра Луиза, по настоянию матери, надела красивое платье, которое ей подарили, и выглядела чудесно, а Мари попросила разрешения пока не надевать свое новое платье, чтобы вдоволь на него налюбоваться. И ей это, конечно, позволили.

Любимчик

А на деле Мари не отходила от стола с игрушками, потому что вдруг заметила среди них нечто замечательное. Когда Фриц увел своих гусар и выстроил их на смотр под елкой, на виду оказался превосходный человечек, он стоял себе тихо и скромно, будто дожидаясь своей очереди. Ростом он не вышел, и, кроме того, что его крепкое туловище не очень подходило к тонким коротким ножкам, у него была еще и большая голова. Но это скрашивала нарядная одежда, свидетельствуя о его вкусе и образовании. На нем были фиолетовый мундир с галунами и пуговицами, гусарские рейтузы и чудесные сапоги, каким позавидовал бы любой офицер. Они сидели на его изящных ногах как влитые, будто нарисованные. Правда, к этому наряду совсем некстати казались неуклюжая шинель, которая коробилась за плечами, будто деревянная, и шахтерская фуражка на голове. Мари еще подумала, что крестный Дроссельмайер тоже носит несусветное пальто и нелепую шапку, но все равно очень милый. Да что там, даже если бы крестного Дроссельмайера нарядить в такой же мундир, как у этого малыша, он бы не выглядел таким молодцом. И чем больше Мари смотрела на него, тем больше доброты замечала в его чертах, Его светло-зеленые, чуть навыкате, глаза излучали дружелюбие. Аккуратно подстриженная льняная борода подчеркивала улыбку.

– Ах! – воскликнула Мари. – Ах, папочка, а для кого предназначен вон тот чудесный человечек?

– Он, – ответил отец, – будет служить вам всем: и тебе, и Фрицу, и Луизе. Он будет щелкать для вас орехи.

И отец взял человечка со стола, приподнял деревянную шинель – тот широко раскрыл рот, обнажив два ряда белых зубов. Мари вложила туда орех, как велел отец, и – крак! – человечек раскусил его, скорлупа распалась, и Мари досталось ядрышко.

Теперь вы, наверное, уже догадались вместе с Мари, что этот изящный человечек происходил из рода щелкунчиков и унаследовал профессию своих предков^[2]. Мари обрадовалась, а отец сказал:

– Раз этот дружок Щелкунчик так тебе понравился, Мари, ты и заботься о нем, хотя, как я уже сказал, и Луиза, и Фриц могут им пользоваться так же, как и ты.

Мари тотчас взяла его в руки и стала давать ему щелкать орехи – правда, она выбирала маленькие, чтобы человечку не приходилось широко разевать рот: ему это не шло.

Луиза присоединилась к ней, и дружище Щелкунчик стал исправно служить им обеим. Судя по улыбке, это доставляло ему радость.

Фриц между тем навоевался до изнеможения и, заслышав щелканье орехов, вприпрыжку прибежал к сестрам. Теперь Щелкунчик переходил из рук в руки и не переставая работал челюстями.

Фриц, посмеиваясь над забавным человечком, подсовывал ему самые большие и крепкие орехи, и тут вдруг – крик-крак! – три зуба во рту Щелкунчика сломались, и нижняя челюсть зашаталась.

– Ах, мой бедный Щелкунчик! – вскричала Мари, отняв его у Фрица.

– Ну и дурак он! – заявил Фриц. – Берется быть щелкунчиком, а сам толком не умеет грызть орехи! Какой с него прок? Дай его сюда, Мари! Пусть грызет, пусть хоть все зубы обломает, негодник такой!

– Нет-нет! – заплакала Мари. – Не отдам, это мой Щелкунчик, видишь, как он жалобно на меня смотрит, как он мне ротик показывает, ему больно! А ты злюка, ты бьешь своих лошадей, а одного солдата даже велел застрелить!

– Так полагается, ты в этом ничего не смыслишь! – кричал Фриц. – А Щелкунчик такой же мой, как и твой, отдай сюда!

Мари еще сильнее расплакалась и быстро завернула больного Щелкунчика в носовой платок. На шум подоспели родители с крестным Дроссельмайером. Тот, на беду Мари, взял сторону Фрица. Но отец заступился:

– Я передал Щелкунчика под опеку Мари, и он сейчас как раз нуждается в защите. И не будем спорить. А ты, Фриц, меня удивляешь: человек пострадал при исполнении долга, а ты требуешь от него продолжения службы. Настоящий полководец должен знать: раненого не ставят в строй.