Фриц пристыженно ускользнул к другому концу стола, не вспоминая больше ни про орехи, ни про Щелкунчика. Там его гусары, выставив посты, располагались на ночлег.

Мари подобрала выпавшие зубы Щелкунчика, перевязала ему челюсть белой лентой со своего платья, а потом еще заботливее, чем прежде, завернула бедного малыша, испуганного и побледневшего, в носовой платок и больше не спускала его с рук, качая, как младенца, и разглядывая при этом новые книжки с картинками. Она очень сердилась – что вообще-то было не в ее характере – на крестного Дроссельмайера, который над ней посмеивался, что она так нянчится с этим уродцем. Она даже припомнила то сравнение, которое пришло ей в голову, когда она только увидела малыша:

– Еще как сказать, крестненький, если бы тебя даже нарядить, как моего Щелкунчика, и обуть тебя в такие же сапожки, то неизвестно, кто из вас оказался бы красивее. Может, и не ты!

Родители при этом засмеялись, а старший судебный советник покраснел и перестал улыбаться. Должно быть, у него были на то свои причины.

Чудеса

Как войдешь в гостиную медицинского советника, сразу налево у стены стоит застекленный шкаф. Там хранятся лучшие рождественские подарки детей. Отец заказал этот шкаф у столяра, еще когда Луиза была совсем маленькая. Мастер вставил в него такие небесно-голубые стекла и так все устроил, что внутри игрушки казались гораздо привлекательней, чем в руках. На верхней полке, чтобы Мари и Фриц не добрались, располагались искусные поделки крестного Дроссельмайера. Под ними стояли книги с картинками, а двумя нижними полками Фриц и Мари распоряжались сами. Фриц на своей полке размещал войска, а самую нижнюю полку Мари превратила в комнату для своих кукол.

Вот и теперь Фриц расставил новых гусар, а Мари отодвинула в сторонку мамзель Трутти, чтобы освободить место для новой нарядной куклы, к которой тут же пришла в гости на сладкое угощение. Не знаю, есть ли у тебя, моя внимательная слушательница Мари, такой же, как у Мари Штальбаум, маленький диванчик в цветочек, такие же нарядные стульчики, прелестный чайный столик, а в особенности такая же мягкая кроватка, на которой могли бы отдыхать самые изнеженные куклы? Все это было расставлено в углу шкафа, и стены внутри были оклеены картинками, так что можешь представить, как там понравилось новой кукле по имени мамзель Кларочка.

Стоял уже поздний вечер, дело шло к полуночи; крестный Дроссельмайер давно ушел, а дети все никак не могли отойти от застекленного шкафа, как ни напоминала мать, что пора идти в постель.

– Да, и правда, – наконец сказал Фриц, глядя на гусар. – Бедные ребята навоевались и давно хотят спать, но, пока я здесь, ни один не посмеет прикорнуть, уж я их знаю!

И он убежал. А Мари умоляла:

– Ну, мамочка, ну еще чуточку, крохотную чуточку, я еще не все тут устроила, вот управлюсь – и сразу в постель!

Мари была девочка послушная и разумная, и мама вполне могла оставить ее одну. А чтобы Мари не очень увлеклась игрушками, забыв про все на свете, мать погасила все свечи и оставила только одну лампу, свисавшую с потолка посреди комнаты.

– И скорее отправляйся спать, а то завтра не встанешь вовремя, – сказала мать, уходя к себе в спальню.

Как только Мари осталась одна, она скорее принялась за самое заветное дело, о котором, сама не зная почему, не могла сказать матери. Больной Щелкунчик, завернутый в носовой платок, все еще был у нее на руках.

Теперь она положила его на стол, осторожно развернула и осмотрела его рану. Щелкунчик был бледен, но все же через силу улыбался так, что у Мари защемило сердце.

– Ах, Щелкунчик, – тихо сказала она, – не сердись, пожалуйста, что мой брат тебя поранил, он случайно, это он из-за своих солдат так огрубел, а вообще-то он хороший мальчик, поверь мне. Теперь я буду за тобой ухаживать, пока ты не выздоровеешь. Зубы тебе снова вставят и плечо вправят, крестный Дроссельмайер это умеет.

Но едва Мари вымолвила имя Дроссельмайера, как Щелкунчик гневно перекосился, в глазах его сверкнули зеленые молнии. Правда, не успела Мари испугаться, как лицо Щелкунчика приобрело прежнее выражение. Возможно, от сквозняка покачнулась лампа, и по лицу Щелкунчика просто пробежала тень.

– Какая я глупая, поверила, что деревянная игрушка может корчить гримасы! Нет, он очень, очень добрый, и я буду за ним ухаживать, пока не вылечу совсем.

Мари взяла Щелкунчика на руки, присела на корточки перед своей полкой и сказала, обращаясь к новой кукле:

– Я прошу тебя, мамзель Кларочка, уступи постель больному Щелкунчику, а сама уж как-нибудь переночуй на диване. Подумай, ведь ты здорова, вон у тебя какие румяные щеки. Да и диванчик такой не у каждой куклы есть.

Но изнеженная мамзель Кларочка лишь взглянула свысока и даже не удостоила Мари ответом.

– Ну, если так, мы и спрашивать у тебя не будем, – сказала Мари, достала кроватку из шкафа, бережно уложила в нее Щелкунчика, перевязала ему раненые плечи еще одной лентой и укрыла одеялом. – Но возле этой задаваки Клары его нельзя оставлять, – решила она и переставила кроватку с Щелкунчиком на верхнюю полку, к гусарам.

Она уже закрыла шкаф и хотела идти спать, как вдруг – чу, дети! – послышались какой-то тихий шорох, и шелест, и возня: из-за печи, из-за стульев, из-за шкафа – отовсюду. Часы между тем принялись жужжать и хрипеть все громче и громче, но никак не могли начать бой.

Мари оглянулась – большая позолоченная сова, сидевшая на часах, распустила крылья так, что укрыла ими циферблат, а голова ее с крючковатым клювом угрожающе вытянулась вперед. Между тем жужжание часов превратилось в отчетливые слова:

Ж-жу, ш-шу, тише шум,

Тише, тише, вас услышит

Царь мышей.

Тише бей.

Пур-р-пум, пур-р-пум,

Слышишь шум?

Видишь, царь мышиный где?

Быть беде, быть беде!

И тут глухо и хрипло пробило двенадцать раз. Полночь!

Мари стало страшно, она чуть не пустилась наутек, но тут вдруг увидела крестного Дроссельмайера: он восседал верхом на часах вместо совы, полы его сюртука свисали по сторонам как крылья. Мари взяла себя в руки и воскликнула:

– Крестный Дроссельмайер, что ты там делаешь? Слезай сейчас же и не пугай меня, фу ты какой, крестный!

Но тут со всех сторон послышались свист и хихиканье, за стенами забегали тысячи крохотных лапок, и тысячи огоньков замелькали под досками пола. Но это были не огоньки! Маленькие горящие глаза, вот что это было. И Мари догадалась: это мыши выглядывают отовсюду и пробираются из подполья наверх. Вскоре их дробный топоток разнесся по комнате, и вот уже целые толпы мышей забегали вокруг, строясь в ряды и отряды, как солдаты Фрица. Мари, в отличие от многих, не испытывала отвращения к мышам, и ей было интересно посмотреть. Но тут раздался ужасный свист, так что у нее мороз прошел по коже.

Ах, что она увидела!

Нет, правда, мой любезный читатель Фриц, уж твое-то храброе сердце, подобно сердцу воина Фрица Штальбаума, не дрогнуло бы ни при каких обстоятельствах, я знаю. Но если бы ты увидел, что предстало перед глазами Мари, пожалуй, и ты бы пустился наутек, и я даже думаю, ты быстро нырнул бы в постель и с головой укрылся одеялом.

Ах! Но как раз этого бедняжка Мари и не могла сделать, потому что – вы только послушайте, дети! – прямо перед нею, у самых ног зашевелился пол, полезли кучи песка и мелких камней, и оттуда вдруг показались семь мышиных голов в сверкающих коронах, ужасно шипя и пища. Все эти семь голов, оказалось, сидели на одной шее. Вот выбралось наружу и туловище, и громадная семиглавая, семикоронная мышь трижды гикнула, свистнула и взвизгнула, все мышиное войско как по команде пришло в движение и маршем направилось к шкафу – прямиком на Мари, которая все еще стояла у самой дверцы.