Через двое суток добрались до Зимней Мотовки. Тут почувствовали себя дома, отошли душой, хотя и были еще на нейтральной полосе.

Туда и обратно отмерили ни много ни мало триста километров. Поход дал кое-какие печальные уроки. Сапоги, которые были в самый раз на базе, на корабле, вовсе не годились для длительного марша. Не все умели обходиться с портянками, ловко их намотать, перевернуть для просушки. Несколько разведчиков потерли ноги, не могли шагать.

В разведотделе теперь убедились, что немцы своих гарнизонов вдалеке от побережья не имеют. Разведанный маршрут не из легких. Ходить по нему далеко, дорога тяжелая. Все надо брать с собой и нести на себе. Нигде не подкормишься, не подкрепишься. И осторожность нужна.

Немцы и финны в этих местах появляются.

Теперь яснее ясного: не пустит море — пойдешь и окольным путем, то есть сушей.

После того как Павлов и Нистрем донесли в разведотдел, что они со своими людьми отправились от Калмыкявра по заданному им курсу, еще одна группа разведчиков численностью в шестнадцать человек пошла на обследование обширного, испещренного множеством озер и болот нагорья между Зимней Мотовкой, верховьями Западной Лицы и границей с Финляндией. Зона эта считалась «ничейной», ее не занимали ни войска 14-й армии, ни горные егеря. Полное бездорожье не позволяло там ездить. Но проникнуть туда могли и те и другие.

Вел группу младший лейтенант Фрол Николаев. Разведчикам предстояло узнать, что творится в этом безлюдном месте. Николаев шел в первый самостоятельный поход. Пришел он в разведку из запаса, до призыва работал председателем областного комитета физкультуры, окончил в Ленинграде институт имени Лесгафта. В финскую кампанию в лыжном отряде ходил на разведывательные задания, был удостоен медали «За боевые заслуги».

Роста он чуть выше среднего. Лицо худощавое, вытянутое. Глаза серые, навыкате. Он часто моргает. Волосы редковатые, прилизанные на пробор, на затылке торчит непослушный вихор. Плечи покатые, сутулится, спина оттого пузырится горбом, а грудь кажется впалой.

Одевается не по форме, к кителю и брюкам небрежен, утюгом их не холит. Особенно ему по душе кожаное пальто, в нем он любит покрасоваться возле катерников и подводников, многим командирам оно по должности положено. В такой одежде и он вроде приравнивается к ним. Да на базе за это слывет морским волком.

Пристрастен Николаев к трубке. Курильщик он не столь уж заядлый, легкие у него слабые, без табаку жить бы как раз полезнее. Но принято изображать не только командиров, а даже боцманскую братию с непременной трубкой в зубах. Фрол взял на вооружение и этот показной атрибут. У него несколько трубок, есть и заморские — ими он особенно гордится и любит демонстрировать. Иногда отваживается на обмен. Может отдать за трубку нож или какую-нибудь трофейную вещицу, мимо трубки у кого-то в зубах, в руках или на столе равнодушно пройти не может, остановится и смотрит, а если удастся, покрутит перед носом, осмотрит со всех сторон. Приглянется чужая трубка — будет ходить и страдать, искать, что бы предложить для обмена.

И табак где-то добывает редкостный, дорогой. Рядовым морякам и старшинам выдавали махорку, офицеры получали табак филичевый, а у Фрола всегда красуется на столе пачка «Золотого руна». Где его достает — никому не говорит. Любит изображать щедрость, заходи, набивай трубку, кури, хотя на душе щемит: раскурят, а ему опять ищи-свищи.

Иногда козыряет таким афоризмом: «Никому, даже лучшим друзьям, нельзя доверять три вещи: трубку, жену и лыжи».

В поход пошел в кожанке, какие были в моде в революцию да в гражданскую войну, выдавали их бронекомандам и летчикам, хотя для пешего марша она не очень практична: пока пройдешь переход — семь потов сойдет. На голове какая-то замысловатая мышиного цвета финская шапочка с большим козырьком и отложными ушками. Сбоку болтается в деревянной кобуре внушительный, но вовсе непрактичный и ненадежный по сравнению с автоматом маузер.

Шли на этот раз разведчики не прямиком, не срезали углы, а крутились возле сопок, обходили болота, огибали озера, отыскивали переходы между ними. Тропка вихляла, петляла от одного озера к другому, перескакивала через болота и каменные завалы. Высмотреть, где лучше идти, как ухватиться за какой-нибудь застарелый следок, прикинуть и присмотреть, куда он поведет и куда выведет, — нужен навык и природный глазомер. Не всякий это умеет делать.

Командир группы поставил впередсмотрящими и ведущими Алексея Радышевцева и Вадима Дарагана.

В летних походах и высадках на Мотовское побережье у Радышевцева совсем неожиданно проявились весьма ценные для разведчика выдержка, рассудительность, умение управлять собой: не курит, не берет в рот спиртного, немногословен. Его собранность все чувствуют, и никто не пытается роптать или проявлять недовольство, если Алексей заставляет что-либо переделывать дважды или трижды или взыщет за что-то. На флоте к увертливым издавна приклеилось имя «сачки», их особенно не жалует Радышевцев. И делает он это твердо, только скажет, и повторения уже не потребуется. Грамота у него небольшая, может быть, чуть больше начальной школы. Но за пять лет флотской службы он так вжился в уставные порядки, что иногда можно подумать, будто некоторые статьи устава писаны с него. Он отличный морской специалист, долго был торпедистом и мотористом, за ловкие руки да за смекалку его почитают в бригаде подплава. Отряд состоит, на довольствии у подводников, и Алексей среди них свой.

Голова у него некрупная с большими залысинами, черты лица на редкость соразмерные, четкие, яркий румянец покрывает всегда тщательно выбритые щеки. Алексей умудряется бриться даже в походе. Спортивной фигурой и складным лицом он очень привлекателен.

Часть пути от Зимней Мотовки ему известна, он ходил сюда с отрядом в конце августа.

Вадим Дараган мелковат росточком, головка маленькая, на лице разместился непомерно длинный нос. По поводу этого носа в отряде немало всяких присказок. Отрядный острослов Поляков говорит, что у Вадима все полезные для роста соки ушли в нос. Вадим на это не обижается, добродушно посмеивается.

Для большей солидности и весомости он отращивает усы, они у него густые, черные, но до того прокуренные, что стали рыжими, даже буровато-вишневыми. Курит он непомерно много. Завернет из махры огромную цигарку толщиной в палец и так затягивается, что махорка потрескивает, как электрические разряды, а друзья ждут, когда у Вадима дым пойдет из каблуков.

Носит Дараган какой-то значок стрелка высокого класса. Он говорит, что это выше ворошиловского стрелка. Этот особый значок, укрепленный на плексигласовой подкладочке, Дараган прикреплял на фланелевку. И даже тогда, когда у него появились ордена и медали, знак этот он прикалывал рядом с орденом Красной Звезды.

Руки у Вадима мастеровые, он в дружбе с верстаком, тисками, напильниками, ножовками. Рядом с отрядным домом соорудили крохотную оружейную мастерскую, там Вадим и копался между походами. Его освобождали от другой вахты. Он чистил и отлаживал оружие, между делом мастерил крепкие острые ножи с эбонитовыми рукоятками.

Маршрут от тридцать девятого километра Мишуковской дороги до Зимней Мотовки и от этой промежуточной базы к границе он прошел уже не однажды. Потому ему вместе с Радышевцевым и доверили быть проводниками.

Истинную цель похода командир группы Николаев разведчикам не раскрыл. Разведчики считали, что идут к озеру, где совершил вынужденную посадку самолет морской транспортной авиации.

Бойцы смотрели на озера, на болота, на протоки, на заросли осоки, стараясь обнаружить совершенно определенные следы.

— Заблудились летуны со своим громыхалом, попробуй отыщи их в этих сопках да болотах, — бубнил Иван Поляков.

— Было бы известно где, махнули бы прямо к тому озеру. Тундра — она вишь какая неоглядная, поди разберись, где он тут между сопок да болот влип, — отвечал ему степенный, основательно сшитый, полнокровный — из румяного лица, кажется, вот-вот брызнет кровь — Григорий Харабрин.