— Попадутся накатанные немецкие или финские лыжни — ступайте по ним. Днем, на свету, ни в коем случае не подниматься, непременно отлеживаться в снегу. И смотреть во все глаза. Всеми силами стараться не доводить дело до стычек и перестрелок. Мы должны быть особенно внимательны, ведь мы на чужой земле.

Разведчики дали понять Догадкину, что все это они усвоили и запомнили еще на базе. Вот как быть, если обнаружат вдали от моря, километров за двадцать, за тридцать, где-нибудь возле дороги на Петсамо? Оповестят по радио. Тогда ведь как в мышеловке: ни туды и ни сюды.

— Тогда вся надежда, как ты, Боря, говоришь, «на мотыли», — шутя ответил Догадкин Борису Абрамову. — Ночью, в темноте, вас не догнать. Уйдете. А днем лежать, хоть ноги будут отмерзать, а лежать.

— Но ведь фрицы могут обнаружить конец лыжни.

— А вы перед привалом делайте ложный след, завязывайте петлю. Или ищите нагромождения камней, перелесочки. Ни в коем случае не останавливайтесь на болотах, на озерах. Не поднимайтесь на сопки.

— Перейти бы дорогу на Петсамо, а там уйдем, — сказал Борис Абрамов.

— С твоими ходулями убежать от егерей не мудрено. Мослы как у лося. А что делать мне с моими коротышками, ты шаг катанул, а мне три семенить, — сокрушался Матвеев.

— Поживее ногами двигай, накатом пользуйся, скользи, — советовал Абрамов. — В тебе энергии как в аккумуляторе. Не ленись, с умом расходуй силы, тогда на весь маршрут в избытке хватит, — наставлял Абрамов.

Харабрин, хорошо знавший Матвеева, видевший его в разных ситуациях, добавил:

— Ни от кого наш Матвеев не отстанет, а как почувствует, что фрицы пятки подпаливают, поддаст так, что всем жарко будет.

— Жареным запахнет, сам побежит и других на буксир возьмет, — откликнулся Агафонов, знавший, какой силищей наделен Матвеев.

Шутили Люкшин, Флоринский, пытаясь растормошить Полякова, который в разговор не вступал.

— Всех вас душой чувствую и обнять готов оптом и в розницу, — ответил Поляков, — но веселиться мне что-то не хочется, видно, израсходовалась моя веселость ещё в базе или наперед хранится, про запас.

— Женьку Уленкова или Алеху Шерстобитова сюда — веселые ребята, — сказал кто-то из разведчиков.

— Ты, товарищ лейтенант, это на заметку возьми, — на правах ровесника обратился к Догадкину на «ты» старшина Лосев, — будешь снова группы подбирать, не подыскивай таких скучных, как сегодня. Я как погляжу на физиономию Шерстобитова да услышу, как скажет он голосом Ивана Ивановича Бывалова: «В моей системе…», икота разбирает.

У лейтенанта полегчало на душе.

С мостика донесся сигнал, вызывающий Догадкина наверх.

Через минуту лейтенант спустился обратно и сказал, чтобы приготовились к высадке. Все одели фуфайки, шапки, взвалили на плечи рюкзаки, разобрали по рукам оружие.

Моторы завыли, разок-другой стрельнули скопившейся в трубках смесью, чихнули и равномерно заурчали, забулькала выплескиваемая за борт вода, за кормой взвились поднятые винтами буруны.

Катера на средней скорости пошли к берегу. Спокойно перекачивались на волнах минут пятнадцать. Несколько правее по курсу разорвался осветительный снаряд, за ним второй, третий. По небу пополз луч прожектора, потом опустился к воде и стал шарить вправо и влево. В направлении катеров пролетело несколько белых ракет. Один за другим разорвались с полдюжины шрапнельных снарядов.

Головной катер Бабанова резко повернул вправо, на развороте циркуляции бортовым фонарем отсигналил ведомому, чтобы следовали за ним. Катер Миронова завалился в кильватерную струю ведущего.

Командир отряда катеров и командир по высадке поняли, что тайком к берегу не подойти. Немцы, затаившись, выслеживали их. Выходит, что окрестности Петсамо и Киркенеса охраняются неусыпно.

Опять неудача. Когда же наконец повезет. Об этом думали командиры групп, об этом же думали и разведчики.

Командующий флотом вызвал к себе командира бригады подводных лодок контр-адмирала Виноградова и начальника разведотдела Визгина.

— Комбриг, докладывайте, — сказал Головко, не назвав Виноградова по имени и отчеству. Такое бывало очень редко: при разборе неприятностей. — Докладывайте, что случилось с подводной лодкой Коваленко?

— Лодку, — сказал Виноградов, — привел в базу помощник командира Шипин. Я говорил с ним, просмотрел походные документы, прокладку курсов штурманом по карте, прочитал записи в вахтенном журнале. Вырисовывается следующая картина.

Лодка Коваленко подошла к острову Мегерей, северное побережье Камё-фьорда, где намечалась выброска разведчиков. Было это в 18 часов 14 февраля. Долго осматривались на перископной глубине. Всплыли часа через полтора. В рубку поднялись командир, комиссар, представитель разведотдела старший лейтенант Сутягин. Поднялся также весь комсостав лодки, кроме того, рулевой, сигнальщики, артрасчет и четверо краснофлотцев для подготовки шлюпок.

— Высыпали все как на парад. К чему это? — прервал Головко Виноградова.

Комбриг сказал, что ответить на этот вопрос он не может.

При всплытии осмотрелись, сверились с прокладкой штурмана. Выходило, что к месту высадки прибыли с большой точностью. На материке — ни огонька. Пусто и в море. Волнение около пяти баллов. Это было в порядке вещей. По лоции и по описаниям, моряков море здесь никогда не бывает спокойным, почти всегда встречные восточные и западные потоки. Сказывалась близость Нордкапа.

Командующий встал, подошел к карте, взял лупу, вгляделся в Мегерей. Виноградов шагнул было к нему, но Головко махнул рукой, возвращая его на место, положил лупу, сел в кресло и приказал:

— Продолжайте, комбриг.

— Коваленко и Сутягин, хотя и видели, что волна у берега грохочет, взлетает пеной и брызгами, приняли решение высадку произвести. Подали команду, чтобы наверх поднимались разведчики, выносили свое имущество. Когда все было поднято и размещено в шлюпках, на веслах пошли к берегу. К каждой шлюпке был закреплен пеньковый линь, который все время потравливали с лодки. А после того как разведчики и переправщики управятся с грузом, шлюпки этим тросом можно будет оттянуть обратно, загрузить новой партией груза и отправить вторым рейсом. В этом случае справится и один гребец.

По времени выходило, что шлюпки достигли берега. В ночной темноте за волнами невозможно было разглядеть, высадились ли разведчики. Подлодку в этот момент течением и ветром поднесло к берегу, она килем коснулась грунта. Коваленко приказал дать ход, переключить двигатели на винты и отойти мористее. Трос выбрали, шлюпки подняли на борт лодки. Командир попытался на малом ходу снова подойти к берегу, но на прежнее место приблизиться не смог. Тогда он принял решение уйти в море, зарядить батареи, после чего переправить разведчикам остальной груз.

Днем дежурили в квадрате в подводном положении. А наверху, на поверхности, разыгрался сильный шторм. Три ночи подряд шторм не подпускал к берегу. В ночь на 18 февраля, когда лодка в надводном положении шла из Порсангер-фьорда к месту, где оставила разведчиков, ее обнаружили вражеские эсминец и сторожевик, осветили прожекторами, обстреляли из пушек и пулеметов. Эсминец вышел на таран, командир приказал срочно погружаться. Коваленко в люк не спустился. Крышка захлопнулась, лодка пошла под воду. В этот момент таранящий удар форштевня эсминца пришелся по рубке лодки. Ее сильно тряхнуло, повалило на бок, но цистерны забирали воду, и она продолжала уходить на глубину. Пробоины ни в рубке, ни в корпусе не обнаружили. Перископ полностью смяло, он не вращался и не выдвигался.

В лодке от удара погас свет. Двери отсеков были задраены. На запрос из центрального поста отовсюду доложили, что люди на месте, целы, лишь местами сочится вода.

Моторы были заглушены, лодка остановилась, набор воды в цистерны прекратился, ее отдифферентовали, аварийные команды выясняли и устраняли повреждения, включили аккумуляторное освещение.

У последних спускавшихся в центральный пост спросили про командира. Те отвечали, что видели Коваленко на мостике рубки, он убит. Лодке требуется большой ремонт, — заключил комбриг и сел.