Давным-давно жила на свете Одиночество. Прозрачная и невесомая, скиталась она промеж людей, приближаясь лишь к тем, кто был отвергнут ими. Забытые и брошенные на произвол судьбы – она видела их и тянулась к ним. Одиночеству хотелось утешить их, коснуться тёплым ветерком, нашептать шорохом листьев, укрыть пологом тишины.

Она жалела их, жалела всех, кто одинок, или думал, что одинок, или был одинок, но не знал об этом. Ещё она жалела о том, что люди не могут видеть и слышать её. Одиночеству было что им сказать, но шорохи и шелест не могли передать этого.

Иногда она ловила себя на мысли, что подходит к людям, чтобы самой не остаться в одиночестве. Глухой и слепой собеседник лучше, чем вообще никакой.

Так и бродила она, покровительница вдов и брошенных детей, бессильная утешить несчастных и неспособная бросить их.

Однажды Одиночество увидела юношу. Он стоял в парке и мок под проливным дождём. В руках он сжимал букет алых роз. Одиночество любила цветы. Она любила и не видела их. Её взгляд был прикован к юноше. Он казался ей самым одиноким в мире.

Одиночество подошла и обняла его. Она хотела защитить его от дождя, но капли летели сквозь неё. Юноша не мог увидеть её, но ей хотелось верить, что он ощущает её присутствие.

Внезапно дождь прекратился. Он не прекратился совсем, а прекратился лишь над головой юноши. Девушка, которую он ждал, пришла. Она пришла и принесла зонт. Юноша шагнул к ней. Он прошёл сквозь Одиночество и ушёл, а та так и осталась стоять. Она стояла и думала о нём, думала и плакала своими прозрачными невесомыми слезами.

Тогда Одиночество поняла, что влюбилась в него. Это чувство захлестнуло её. Никогда прежде она не чувствовала себя такой живой, такой человечной, почти осязаемой.

Одиночество потеряла голову и сделала то, чего никогда не позволяла себе раньше. Она пришла к юноше и разлучила его с девушкой, встала между ними. Люди были бессильны противиться ей.

Юноша остался один. Одиночество приходила к нему каждый день. Она касалась его волос, нежно шелестела листьями и пела голосами птиц. Она делала всё, чтобы он не чувствовал себя одиноким, но это не помогало.

С каждым днём юноша становился всё мрачнее. Он почти не ел. Спал он редко и беспокойно. Одиночество знала, что он всё ещё думает о ней. Она видела это в его глазах. Каждое утро юноша рисовал портреты той девушки и сжигал их каждый вечер. Он страдал, и Одиночество не могла помочь ему.

Видеть страдания любимого было невыносимо для неё. Одиночество вздохнула и отпустила его. Юноша сорвался и поспешил к своей возлюбленной.

Одиночество смотрела ему вслед и плакала. Она знала, что они не подходят друг другу, что им не обрести ничего кроме боли, но это было слабым утешением. Она любила его. Когда он ушёл, Одиночество впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему одинокой. Она поняла, что потерять гораздо больнее, чем вовсе не иметь.

В этот миг чьи-то невесомые руки опустились ей на плечи. Он стоял позади неё, и Одиночество чувствовала его дыхание, дыхание ветра. Он говорил шорохом листьев и улыбался лучами солнца.

– Кто ты? – спросила она.

– Я твоё одиночество…

Конец

Поэт и врач, чья жизнь сама по себе – поэма, сотканная из уральской стали, немецкой педантичности и глубокой православной веры. Родившийся в Нижнем Тагиле, он унаследовал культуру «тифлисских швабов». После медицинского института его путь пролёг через суровость БАМа и служение законоучителем в колониях. Его перо говорит на двух языках – русском и немецком (включая швабский диалект), а темы вечны: Родина, вера, семья.

Автор сборников «Родина», «Свеча», «Ручейки», детских книг и лауреат премии «Поэт года» (2024). Член литературных сообществ, живёт в Смоленске, продолжая творить на стыке судеб и традиций.

Сидор Афанасьевич проснулся в своём номере двухзвёздочной гостиницы «Континенталь» города Н-ска в скверном настроении и с головной болью: «В постели кишмя кишат клопы. Батареи холодные – кочегар гостиницы Семён не вышел на работу – говорят, напился. Лежит в отрубе дома. За окном хлещет холодный осенний ливень и засекает в открытую форточку. На подоконнике лужи. Договор с местным предприятием «Красный подшипник» не подписан, т. к. юрист завода Остап Филиппович Заноза лежит в реанимации местной больницы в коме – черепно-мозговая травма. У главбуха завода Василисы Осиповны Недоумко кто-то выкрал из сейфа вчера отчёт по поставкам подшипников в Конго. Директора завода Абрама Соломоновича Бремена вчера при мне полиция скрутила за миллионные взятки какому-то чину в министерстве тяжёлой промышленности… Дело – швах. И как я буду отчитываться перед директором моего завода «Красный партизан» Степаном Глебовичем Загогулиным?.. А что это за шум в коридоре?» Сидор Афанасьевич как был, в одних трусах, на босу ногу, схватил первый попавшийся ключ с тумбочки у зеркала, выскочил в коридор и захлопнул дверь. «Вот оно что! Полиция арестовала соседа по гостинице Марка – вчера в ресторане гостиницы «Континенталь», я – свидетель, устроил дебош, разбил посуду и отказался платить по счёту. Поделом! Надо умыться, побриться, выпить стакан кофе и домой». Сидор Афанасьевич повернулся к своему номеру, чтобы открыть дверь. Не тут-то было: ключ оказался не от той двери…

Пишу «мой Ленинград». Дорогой мой читатель! Ты спросишь: «Почему ты называешь Ленинград – мой? Ведь ты не родился там, не жил там. Какие у тебя основания так говорить?» А я тебе расскажу, уважаемый, почему. Почему Ленинград мне родной. Почему он мне так дорог. И причин этому немало.

Во-первых, здесь жила Марианна Рыбкина (ур. Мальцева) со своим мужем Владимиром Рыбкиным – двоюродная внучка Элизабет Луизы Мадер (ур. Брим). Элизабет Луиза Мадер – моя бабушка, мама моего папы Виктора Мадера. Марианна родилась 28.02.1937 г. в Ленинграде. Мать её, Элизабет Мальцева (ур. Форер), родилась 19.08.1906 г. Элизабет – двоюродная племянница моей бабушки – Элизабет Луизы Мадер, дочь родной сестры моей бабушки Марии Марты Форер (ур. Брим). Мария Марта родилась 22.03.1888 г. и 03.05.1943 г. умерла от тифа, голода, непосильного труда на спецпоселении в Казахстане; депортирована из Ленинграда в 1941 г. как «этническая немка». Муж Марии Марты Христоф был арестован НКВД как «этнический немец» по ст. 58–10 в 1938 г. и расстрелян. Элизабет Мальцева жила в Ленинграде вместе с дочерью Марианной и Владимиром Рыбкиным вплоть до выезда на постоянное место жительства в Германию как репрессированные по этническому признаку «немец».