Артём кивнул, а потом вдруг не выдержал и выпалил:

— Спасибо. Я… я постараюсь не подвести. Я хочу научиться так же, как вы. Видеть всё сразу, понимать, где напряжение, где усталость…

Он бросил на неё восхищённый взгляд — открытый, без стеснения, будто хотел впитать эту её спокойную уверенность, чтобы она стала частью его самого.

Серая чуть улыбнулась — не широко, а так, как улыбаются, когда видят, что ученик наконец начал идти своим шагом:

— Не старайтесь быть как я. Старайтесь быть внимательным. Остальное придёт.

Чуть позже, когда Артём ушёл, в мастерскую заглянул Пётр. В руках у него был небольшой набор инструментов — простой, но добротный: тонкая отвёртка, пинцет, медная пластина для проверки вибрации.

— Держи, — буркнул он, протягивая свёрток Артёму, который как раз завязывал фартук. — Это твой. Не теряй, не ломай. Сначала потренируешься на пробниках, потом — на реальных. И… не торопись. Тут не булошная, тут тесто не перемесишь.

Артём взял инструменты, ощутил их вес, холодную гладкость металла, и вдруг понял: это не просто набор. Это знак, что его здесь считают своим.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Я буду аккуратным.

Пётр хмыкнул, но в этот раз в его хмыканье не было насмешки:

— Смотри, чтобы аккуратность не превратилась в страх. Иногда надо действовать. Просто делай это осознанно.

Когда день окончательно закончился, Серая осталась в кабинете ещё на полчаса — дописать отчёт, сверить цифры, отметить новые заказы. В дверь тихо постучали, и вошёл Макс. Он был в тёмном пальто, с лёгким запахом улицы и мороза, и остановился у порога, будто не решаясь нарушить эту уютную, рабочую тишину.

— Можно? — спросил он, чуть наклонив голову.

Серая подняла взгляд, улыбнулась:

— Конечно. Присаживайся. Чаю?

Макс сел, покачал головой:

— Не сейчас. Расскажи, как дела. Что нового? Ты уже неделю не появлялась, — в голосе Максе Серая услышала тревогу, грусть и ноту укоризны, что её немного развеселило и порадовало.

И Серая рассказала — спокойно, по порядку: про новые заказы, про сложности с экранированием в теплице, про то, как Лидия закрыла три срочных, а Пётр снова ворчал, но делал вдвое быстрее обычного. А потом дошла очередь до Артёма.

— Взяла стажёра, — сказала она, чуть наклонив голову, будто сама проверяла, правильно ли звучит это слово. — Артём. Восемнадцать лет, диплом колледжа, до этого помогал дяде в булочной. Не самый опытный, но очень старательный. И самое главное — он учится слышать. В среду чуть не сорвал стабилизатор, но не стал прятать ошибку, честно записал. К пятнице уже сам замечал микросмещения. Думаю, из него выйдет толк.

Она рассказала и забавный случай: как в четверг Артём так пристально смотрел на резонатор, будто надеялся, что тот заговорит вслух, и в итоге не заметил, как наступил на длинный провод, который тянулся от соседнего верстака. Джун едва успел дёрнуть его назад, и резонатор не пострадал, а Артём стоял красный, как варёный рак, и бормотал извинения. Серая рассмеялась тихо, вспоминая его смущение.

Макс слушал, кивал, улыбался в нужных местах. Но где-то внутри, под этой спокойной улыбкой, шевельнулось лёгкое недовольство — не к Артёму, а к тому восхищению, которое Серая невольно передавала, рассказывая о нём. Ему не нравилось это чувство, и он старался его не замечать. Но в голове у него настойчиво крутилась одна и та же мысль: "надо чаще бывать здесь, в «Странных вещах», на её территории, среди этих аккуратных папок, пробных артефактов и людей, которые учатся слышать тишину. Да и на свидание надо пригласить, а только в один раз в театр ходили." Только вслух он этого не сказал.

— Рад за тебя, — произнёс он наконец, чуть крепче, чем обычно. — Штат давно нужно было расширять. Пусть будет Артём. Главное, чтобы не перегорел от старания.

Серая кивнула, закрыла журнал и посмотрела на Макса так, будто видела не только его слова, но и то, что осталось между строк. Макс аж захотел смутиться, но расслабился, ведь своего отношения к ней он и не хотел от неё же прятать.

— Не перегорит, — уверенно сказала она. — У него правильная хватка. Он не боится ошибаться, а значит, будет учиться.

За окном окончательно стемнело, и город накрыла мягкая, зимняя тишина. В «Странных вещах» погасили большую часть ламп, оставив только тусклый свет над верстаками — на случай, если кому‑то захочется задержаться. И в этой тишине, среди запаха воска и остывшего металла, казалось, что мастерская не просто живёт, а дышит — ровно, спокойно, уверенно. И теперь в этом дыхании был и новый голос — голос Артёма, который только учился слышать мир вокруг.

Утро началось с радостной суеты. Халим и Эльза вошли в мастерскую, держа в руках аккуратные конверты с пригласительными, и будто принесли с собой немного весеннего света, хотя за окнами всё ещё держался серый, промозглый февраль.

— Так, внимание всем присутствующим, — громко, но с улыбкой объявил Халим, постучав гаечным ключом по краю верстака, чтобы привлечь внимание. В мастерской стихли разговоры, звяканье инструментов и тихий гул приборов. — Мы с Эльзой наконец-то определились. Свадьба — в первые выходные апреля. Ровно через месяц. Вот ваши приглашения. Не теряйте: там и адрес, и время, и даже просьба не дарить нам наборы кастрюль.

Эльза, стоявшая рядом, рассмеялась, её глаза сияли:

— Лучше что-нибудь маленькое, что можно поставить на полку и вспоминать этот день. Или вообще просто приходите. Это самое главное.

Кристина взяла конверт, улыбнулась и тут же спрятала его в карман фартука:

— Поздравляю! Значит, у нас будет повод надеть что-то кроме этих фартуков.

Джун хлопнул Халима по плечу:

— Наконец-то! Я уж думал, ты будешь тянуть до следующего года.

Артём тоже взял приглашение, осторожно, будто оно было из тонкого стекла. Он раскрыл его, пробежал глазами по строчкам, и на лице мелькнуло удивление — не от даты, а от самой мысли: его позвали как своего. Не как стажёра, которого терпят, а как часть команды.

— Спасибо, — тихо сказал он, глядя на Халима и Эльзу. — Я… я обязательно буду.

Халим кивнул, чуть наклонив голову, и в этом кивке было что-то особенное — как будто он подтверждал: да, теперь ты с нами.

А потом начались будни, в которых Артём всё чаще ловил себя на том, что оглядывается на дверь. Макс стал появляться в «Странных вещах» почти каждый день. Сначала на это удивились: Пётр хмыкнул, глядя, как Макс снова проходит к кабинету Сераи, а Джун только плечами пожал — мол, дело хозяйское. Но вскоре Халим и Лидия начали переглядываться хитро, будто знали что-то, чего не говорили вслух.

Однажды Кристина, раскладывая бирки по коробкам, вдруг бросила в сторону Лидии:

— Котяра должен показать другим самцам, что территория занята.

Лидия сперва замерла, а потом расхохоталась так, что даже старый резонатор на полке будто отозвался тихим эхом.

— Ну ты даёшь, — вытирая слёзы от смеха, проговорила она. — Но знаешь… в этой твоей кошачьей метафоре что-то есть. Пусть показывает. Серая этого достойна.

Кристина только фыркнула, довольная, что попала в точку, и вернулась к своим биркам.

А Дмитрий, стоявший чуть поодаль и вроде бы занятый настройкой модуля, ничего не сказал. Он вообще редко говорил лишнего. Но он всё замечал: и эти переглядки, и смешки, и то, как Лидия, отсмеявшись, всё равно кивала, будто сама себе что-то подтверждала. И он мотал на ус каждую такую мелочь: в мастерской, где всё держится на доверии и ритме, любые перемены важны, даже если они про чувства, а не про металл.

Артём, наблюдавший за этой сценой из-за стеллажа, покраснел, будто эти слова относились к нему, и поспешно уткнулся в журнал наблюдений. Он не знал, куда девать взгляд, и в голове крутилось только одно: «Это не моё дело. Совсем не моё». Но всё равно ловил себя на том, что поглядывает на дверь, ожидая Макса. И каждый раз, когда тот появлялся, Артём чувствовал, как внутри всё чуть-чуть сжимается — не от страха, а от неловкости.