Полуухий послушно приблизился.

— Давай это мне, — мастер протянул обе руки к сосуду с сонкт бюджа.

Старик отобрал опасное зелье у гоблина и, надёжно закупорив, тут же деловито упрятал склянку в недра собственной сумки, будто это была самая обыденная вещь на свете, а не смертоносный алхимический состав, державший в напряжении добрых полсотни выживших. Полуухий с нескрываемым облегчением выдохнул, разминая успевшую задеревенеть от долгого напряжения руку.

Впрочем, облегчение почувствовал не только он.

Я и сам ощутил, как с плеч будто свалился незримый, но от того не менее тяжёлый груз. Но теперь, когда наставник окончательно пришёл в себя и восстановил силы, столь радикальный аргумент сдерживания нам был больше не нужен. Зуг’Гал одним своим присутствием стоил куда больше, чем целая склянка яда в трясущихся руках перепуганного гоблина.

Десятника и весь десяток, в который входил зачинщик-лучник, пытавшийся склонить остальных на предательство, показательно казнили.

В отсутствие Ирга старик лично занялся экзекуцией, и, признаться, зрелище это оказалось не для слабонервных. Уж что-что, а мучительно убивать гоблины умели превосходно, растягивая чужие страдания на сколь угодно долгий срок. Тем более когда за дело брался шаман, да ещё и настолько старый, повидавший на своём веку куда больше, чем можно представить.

Крики несчастных разносились по округе добрую четверть часа, прежде чем стихли окончательно, сменившись гробовой тишиной. Никто не смел отвести взгляд в сторону, Зуг’Гал будто специально позаботился о том, чтобы каждый, абсолютно каждый из уцелевших, прочувствовал на собственной шкуре, чем именно чревато повторное искушение изменой.

Урок усвоили быстро и, судя по всему, крепко. Так что уцелевшие остатки войск послушно и без единого возражения приняли решение продолжать задание.

Разве что Зуг’Гал счёл нужным внести некоторые коррективы.

— Цели немного меняются, нэк, — объявил он, обводя взглядом оставшихся в живых, многие из которых до сих пор бледнели при одном лишь взгляде на его сгорбленную фигуру. — Больше никаких попыток атаковать. Теперь речь пойдёт исключительно о разведке и наблюдении. Нападать такими силами на четвёрку Плетей я не собираюсь. Но и возвращаться с пустыми руками не стану.

Возражений не последовало. Да и кто бы осмелился возразить после того, что все только что видели.

Ночной переход, разумеется, отменили. О том, чтобы гнать измотанный, выкошенный отряд ещё куда-то во тьме, не могло быть и речи. Вместо этого оставшиеся принялись деловито собирать полезные части с туши поверженного червя шипы, обломки роговых пластин, годные в дело внутренности, пересматривать оставшиеся после погибших запасы, решая, что стоит забрать с собой, а что придётся оставить посреди солончака за ненадобностью.

Провозились с этим до глубокой ночи. Затем, собрав всё мало-мальски ценное, отряд снялся с прежнего места и медленно потянулся прочь от изрытого, залитого кровью и грязью пятачка земли, ставшего братской могилой для стольких воинов. Отошли всего на пару-тройку лиг, лишь бы подальше от свежих трупов и всё ещё витавшего в воздухе смрада, и там разбили новый лагерь.

В нём, судя по всему, придётся провести ближайшие пару ночей, чтобы раненые успели хоть немного восстановиться, а уцелевшие рунники пополнить растраченные почти полностью резервы, прежде чем снова двигаться дальше, теперь уже с куда более скромными и осторожными целями.

Самым приятным этой ночью была даже не горячая мясная похлёбка, от которой желудок, казалось бы, пел от восторга, а по коже пробегали мурашки при одном лишь запахе, доносящемся из котла, а возможность принять душ.

Да, именно так. Возможно, мы были первыми и последними во всём мире, кто тратил драгоценную воду на мытьё посреди мёртвого солончака, где каждая капля обычно ценилась на вес золота.

Но после гибели большей части воинов запасов у нас осталось в откровенном избытке. Всю воду попросту не удалось бы забрать с собой ни на себе, ни на оставшихся лошадях, а потому и экономить сейчас не было никакой надобности.

Я долго стоял под тонкой, наспех сооружённой из плотной ткани и жердей конструкцией, заменявшей нам подобие душа, и наблюдал, как мутные, красновато-бурые потёки соляной грязи и запёкшейся крови стекают вниз, очищая кожу. Вода была даже не прохладной, а почти горячей, но после всего пережитого это ощущалось едва ли не блаженством. Каждый мускул на теле гудел от усталости, а на коже красовалась целая коллекция ссадин, синяков и мелких порезов, но сейчас, впервые за долгие часы, я мог хотя бы на пару минут забыть обо всём этом и просто стоять, подставляя лицо под тонкие струйки.

В этот раз дневной зной спать никому не мешал. Настолько все оказались вымотаны как физически, так и морально, что даже раскалённое, безжалостное солнце оказалось бессильно перед желанием забыться хотя бы на пару часов.

После гибели Ирга, а его исчезновение, учитывая обстоятельства, ничем другим быть попросту не могло, Эрвин был сам на себя не похож. Даже оправившись с помощью рунной магии от полученной раны, гоблин по-прежнему оставался лишь бледной тенью самого себя, будто бы вместе с орком мастером-десятником исчезла вся его уверенность. Видимо, не имея за спиной сильного подручного, способного в любой момент прикрыть его одним лишь угрожающим видом, посланник сотника чувствовал себя откровенно неуютно среди уцелевших ветеранов, которые и прежде не стали бы его даже слушать, если бы не маячившая позади фигура орка. Поэтому Эрвин теперь всячески избегал любых собраний командиров, стараясь как можно реже попадаться остальным на глаза. В дележе рун и осколков он тоже участия не принимал.

Впрочем, мы с Арахом на тот совет тоже не попали.

Но я, в отличие от гоблина, ничуть не расстроился по этому поводу. Мой личный вклад в общую победу, по мнению большинства, был слишком сомнительным. Почти никто не заметил бросок копья, или решили притвориться, что не заметили, а после оно просто истаяло, не оставив после себя следов. Так что теперь доказать что-либо было почти невозможно.

Поэтому старался думать об этом поменьше, чтобы лишний раз не злиться. Я ведь не дурак отказываться от руны, но понимал, что получить не выйдет.

Да и самого учителя вряд ли бы кто понял, реши он и дальше упрямо гнуть линию Полуухого, требуя дополнительной именно такой награды для человека, который даже не Высший.

Свою часть причитающегося я вполне мог получить золотом, вырученным с последующей продажи частей туши поверженного червя. А руны всегда предназначались Пробуждённым рунникам. Даже не для Низших.

— Но это наши руны, Менос! Они выпали с самого Властителя! — продолжал нудеть Арах. — Как ты можешь быть таким спокойным?

Я улыбнулся и Полуухий расценил это по-своему.

— Да, я ни разу ничем не ударил по Властителю песков, но знаешь что? Я не позволил присвоить руны тем, кто их точно не заслужил. А значит… да, я уверен, сцилла примет и по достоинству оценит руну с червя!

— Одна только проблема — никто её тебе не даст, Арах. — Не станет ради нас учитель портить и без того паршивые отношения с другими Высшими. Вот увидишь, он использует эти руны, чтобы заручиться поддержкой сильнейших из оставшихся рунников.

— Да знаю я, — столько горечи в голосе гоблина давненько я не слышал. — Поэтому можем выпить. Мы заслужили… хе-хе.

— Арах!

— Что? Всё равно ещё минимум сутки здесь проведём. И воды сейчас в достатке, так что от жажды мучаться не придётся. Ну и не нападёт на нас никто, спасибо червю. Так что имеем полное право расслабиться. Не знаю как ты, а я раз десять успел попрощаться с жизнью.

— Не один ты, — хмыкнул я, устраиваясь поудобнее в яме. — А все мы, в том числе, кстати, из-за тебя.

— Да? — улыбнулся гоблин. — Значит ты сумеешь по достоинству это оценить, вот, — принялся он развязывать походный мешок, — смотри, что я принёс. Только тихо.

Прохлада наспех вырытого укрытия охватывала со всех сторон, разительно контрастируя с начавших раскаляться воздухом снаружи.