Всё это висело в комнате и никуда не собиралось деваться, и Герда давно привыкла к тому, что после людных собраний ей нужно время, чтобы чужое отпустило.

Она аккуратно перенесла линию северной стены и добавила отметки башен. Рядом нарисовала будущие бараки вдоль частокола, ровнее и аккуратнее, чем это удалось Рею, и подписала мелким почерком назначение каждого участка. Рей обозначил склады для провизии, и здесь она поняла его задумку верно, квадратики совпадали с тем, что он объяснял. А вот дальше начиналось непонятное, и пришлось вспоминать, в какой момент он тыкал пальцем в карту и что при этом нес, а нес он столько, что хватило бы на три собрания.

Она рисовала, и под ее рукой деревня обретала форму, которой раньше не имела. Не скопление домов вокруг площади, а нечто с границами и назначением, с промышленным участком у реки, укрепленным периметром и дорогами, которые ведут не абы куда, а к конкретным местам по продуманным маршрутам.

На карте старая деревня уже не помещалась, здесь явно проступал маленький город. Герда остановилась, подержала стержень над берестой и медленно положила его на стол.

Маленькие города привлекают больших людей. Это она знала не из книг и не по чужим рассказам. И память услужливо начала подкидывать старые и местами уже забытые образы.

Ей было семь или восемь, когда мать соврала отцу. Ничего страшного, обычное бытовое вранье, что-то про рыночные цены или про то, куда делась монетка из кошеля, Герда уже не помнила. Но она помнила другое, а именно как тепло в груди стало колючим и неприятным, кольнуло изнутри, и рот открылся раньше, чем голова успела подумать.

Мать побледнела, а отец промолчал, но посмотрел на дочь так, будто увидел впервые, и взгляд этот она запомнила навсегда.

Потом были другие случаи, много, и каждый раз она чувствовала ложь раньше, чем собеседник договаривал фразу. Ей казалось, все люди так умеют и просто молчат из вежливости.

Оказалось, не все, и еще оказалось, что такие способности стоят дорого в определенных кругах.

Стержень снова в руке, берестяной лист наполняется отметками. Герда перенесла кружки отстойников южнее периметра и добавила стрелки направления стока. Рей объяснял путано, размахивая руками и перебивая сам себя, но суть она уловила, а подробности не так важны, на то и существуют мастера, чтобы разбираться в подробностях.

Провела линию от границы карты к домам, обозначая будущий водопровод, и рука замерла на полпути.

Другая линия, другая стена, только не бревенчатая, а высокая каменная, с узкими окнами и ухоженным двором за чугунной решеткой. Красивый дом и красивая одежда, а за всем этим бескрайняя пустота, в которой ни одно решение не принадлежит тебе.

Вспомнилось, когда ее привели в дом и объяснили, что девочка с таким даром не должна прозябать в рыбацкой деревне. Отцу заплатили, матери тоже, и денег хватило на новую лодку и сарай для скотины, а дочь уехала с незнакомыми людьми и больше родителей не видела.

Впрочем, родители и не настаивали, ведь деньги, которые за нее заплатили, позволили им жить в достатке, какого рыбацкая семья в жизни бы не увидела, и Герда их за это не винила. Они просто не понимали, что отдают ее навсегда, и хотели сделать так, как будет лучше их дочери.

Ей дали комнату, учителей и расписание на каждый день. Утром уроки, после обеда тренировки. Сначала с травником, который проверял границы ее восприятия и заставлял описывать ощущения словами. Потом со старухой, которая учила лучше разбираться в людях и их эмоциях. И это было полезно, даже необходимо, и годы спустя Герда признавала, что без этих навыков давно бы сошла с ума.

Но учеба прошла незаметно и следом начались приемы…

Стой рядом и молчи, слушай не слова, а то, что за словами. После ужина поднимись к хозяйке и расскажи: кто из гостей лгал, кто боялся, у кого за учтивой улыбкой прячется ненависть, а у кого за грубостью настоящая преданность. Кого можно купить, а кого нужно запугать.

Герда подробно рассказывала, хозяйка слушала и кивала, а на следующий прием звала снова, и каждый раз после таких вечеров руки хотелось мыть до тех пор, пока не слезет кожа.

Ей было четырнадцать, когда впервые попросилась уйти и где-то к восемнадцати просить уже перестала.

За дверью послышались торопливые шаги, и Герда, не оборачиваясь, проговорила:

— На лавке у печи, Борн. Под тряпкой.

Дверь приоткрылась, в проем просунулась голова кузнеца, и по его лицу было видно, что вопрос застрял на полпути к языку. Он покрутил головой, увидел лавку, сунул руку под тряпку и вытащил свои щипцы, которые забыл при уходе.

— А ты откуда… — начал он и тут же осекся, видимо решив, что ответ ему не особо нужен.

— Они звякали без остановки на протяжении всего собрания, — Герда позволила себе улыбку, не отрываясь от бересты. — А сейчас ты шел молча, значит без них.

Борн хмыкнул, прижал щипцы к груди и ушел, закрыв за собой дверь, а Герда вернулась к работе. Объяснение звучало убедительно и даже было правдой, просто не всей. Она почувствовала его мелкое колючее раздражение еще на подходе к дому, направленное не на кого-то, а на себя самого, за забывчивость.

Впрочем, подобные мелочи Герда давно перестала замечать сознательно. Они проходили через нее фоном, и отсеивать важное от неважного она научилась еще в том доме. Единственное, чему там научили по-настоящему полезному.

Герда отложила стержень, распрямила спину и посмотрела на готовую карту целиком, отступив на шаг.

Многоэтажные дома за периметром, первый этаж глухой, без окон. Бараки-склады вдоль частокола с рельсами по верху. Промышленная зона у реки с водяными колесами, кузница и лесопилка. Школа, канализационные траншеи и отстойники. Кабели какие-то, назначение которых она так до конца и не поняла, но Рей объяснял про них с таким жаром, что перебивать не хотелось.

Даже на бересте, в угольных линиях и небрежных кружках, это уже не деревня, а укрепленное поселение с производством, и некоторых вещей, отмеченных на этом листе, нет даже в городах покрупнее.

Герда провела пальцем по контуру внешней стены и невольно одернула руку.

В двадцать один ей сообщили, что нашли подходящего мужа. Не ей нашли, разумеется, а ее дару. Мужчина из рода с сильной линией, и потомство, по расчетам хозяйки, унаследует способности матери и усилит их кровью отца.

Герда выслушала спокойно, кивнула, поблагодарила за заботу и вернулась в свою комнату. Села на кровать и просидела до утра, не шевельнувшись и не заплакав, и думала не о побеге, а о том, что если не уйдет сейчас, через год будет поздно.

Был один человек в том доме, который относился к ней иначе. Не смотрел сквозь нее и не оценивал, не просил прочитать чужие мысли и не проверял, насколько далеко простирается ее дар.

Молодой наемник на службе рода, от него фонило усталостью и упрямством, но среди всего этого чисто и ровно звучало то, что она за годы научилась определять безошибочно: честность. Он видел в ней не инструмент, а живого человека, и для нее, годами окруженной теми, кто улыбается в лицо и считает тебя мебелью, это ощущалось острее, чем что-либо другое.

Ушли ночью и шли долго, а подробности Герда хранила глубоко и доставать их не собиралась, они принадлежали только ей и ему, и прошлое оставалось прошлым до тех пор, пока его не трогаешь. Край света оказался поляной на опушке дремучего леса, и деревня в пять дворов приняла двоих беглецов без лишних вопросов.

Казалось бы, будто было вчера, а ведь сорок лет уже прошло…

Герда свернула старую испорченную карту и положила ее в сундук, а чистую оставила на столе. Пусть высохнет, утром муж посмотрит и добавит свои пометки, если захочет.

Она давно перестала пытаться понять, откуда мальчишка берет свои знания. Половину того, что он наговорил на собрании, она слышала впервые, а другую половину не смогла бы объяснить, даже если бы захотела. Ответ, который напрашивается, не укладывается ни в одну известную ей рамку, и она решила, что некоторые вопросы лучше не задавать вслух. Хватит того, что он здесь, делает то, что делает, и деревня стоит.