Как необъяснимое угасание. Как странный недуг крови. Но не как отравление.

Именно ради этого я сюда пришла.

И именно ради этого сюда пришёл Рен. Чтобы положить конец жестокому правлению короля.

В этом мы одинаковы. Он и я. Два клинка, посланные в одну и ту же тьму к одному и тому же горлу. Мы обязаны это сделать. Только этот путь может привести нас к свободе. Оставить Рена в живых. Освободить это королевство от человека, который истощает собственный народ лишь затем, чтобы позолотить стены своих дворцов.

Так почему же, пока я закупориваю флакон, чувство вины тяжёлым камнем ложится мне на грудь?

Я прижимаю ладонь к груди, словно могу физически вытолкнуть это чувство наружу.

Это не жалость к Алдрику. Жалости к нему у меня нет. Нет. Это что-то другое. Что-то, чему я не могу подобрать названия. Нечто неправильное — не потому, что он не заслуживает своей участи, а потому, что я с пугающей ясностью понимаю: сейчас я начну то, что уже никогда не смогу остановить.

Но с этим ужасом я разберусь другой ночью.

Сегодня же я беру клинок и надрезаю ладонь.

Позволяю капле своей отравленной крови упасть в приготовленное зелье, произнося заклятие воли.

План моей матери был рассчитан на долгие месяцы. Мой — уже нет. Если я буду ждать… От моего разделённого сердца может не остаться ничего.

Я чувствую, как день за днём оно всё сильнее раскрывается навстречу мужчине, которого я ненавижу. И я этого не допущу. Потому что моё сердце может принадлежать только одному.

И я завершаю работу, накладывая проклятие.

Глава 20

Реник

Король умирает.

Всё начинается с мелочей. Бледность, которую не удаётся полностью скрыть пудрой. Лёгкая дрожь в руке, когда он подносит кубок к губам, появляется и тут же исчезает. Он больше не носит перстни, чтобы золото не звенело о край кубков.

После свадьбы Его Величество так и не вернулся к поездкам на линию фронта, где продолжалось восстание, и теперь по Большому залу, словно сквозняк, ползут всё новые слухи.

Сначала говорят, что он просто слишком увлечён своей молодой женой. Потом — что нездоров. Потом — что измучен восстанием. А затем, уже вполголоса, самые смелые придворные, уверенные, что ни один шут их не слушает, начинают шептаться, будто король боится восстания лорда Брэмвича.

Я наблюдаю за этим. И не чувствую ничего из того, что ожидал почувствовать. Мне казалось, когда настанет этот день… Когда я наконец увижу, как жестокость покидает это красивое лицо… Когда человек, чьи налоги загнали мою сестру в могилу под кустом боярышника, сам начнёт медленно увядать…

Я испытаю торжество. Удовлетворение. Холодное, ясное чувство исполненного возмездия.

Я пришёл в этот дворец с жаждой убийства в сердце и именем мёртвой сестры в груди.

И вот оно. Убийство. Медленное. Неотвратимое. Разворачивается именно так, как я когда-то мечтал. Но вместо этого я чувствую себя человеком, который издалека наблюдает, как надвигается буря. Понимает, что однажды она доберётся и до него. Но не знает, что именно она заберёт с собой.

Потому что убивает не моя рука. А её.

Сера ухаживает за Алдриком с безупречной преданностью. Именно это окончательно сбивает двор с толку. Именно это гасит любые шепотки ещё до того, как они успевают превратиться в подозрения. Печальная невеста, которая не могла заставить себя улыбнуться своему королю, превратилась в самую заботливую из сиделок.

Она собственными руками подносит кубок к его губам. Отсылает прочь лекарей с их дурно пахнущими настоями. Настаивает, что будет готовить укрепляющие отвары сама.

Она — само воплощение тревожной, любящей жены. И придворные умиляются. Говорят, что брак изменил её. Что там, где никто не ожидал, расцвела любовь. Что невозможно не восхищаться тем, с какой преданностью королева заботится о своём измученном супруге.

Тяжела корона…

Та самая, которую она теперь делит вместе с ним, помогая нести её тяжесть.

И всё же…

Я знаю, что каждый кубок, который она подносит к его губам, — ещё один шаг к его смерти. Что отвары, которые она варит собственными руками в своей садовой комнате среди ядовитых цветов, медленно отправляют его в могилу. Я знаю, что аконит, который она выращивала при свете луны с той самой ночи, когда я впервые увидел её в саду, притаившуюся во тьме, теперь капля за каплей проникает в кровь Алдрика.

Она убивает его у всех на глазах. И ни одна душа в этом позолоченном дворце даже не подозревает, что лекарство и есть яд.

Боги… Она великолепна.

И, помогите мне…

Я боюсь этого прекрасного создания из Тернового двора.

Днём мы встречаемся в библиотеке, в крыле покойной королевы. При дрожащем свете свечей. В этой пыльной тишине, ставшей нашим убежищем. Нашим украденным миром.

Когда есть возможность, Сера приходит ко мне. Проскальзывает за гобелен. Поднимается по тайной лестнице. И в ту секунду, когда дверь за её спиной закрывается, она оказывается в моих объятиях, а всё остальное перестаёт существовать.

Сегодня, пока король занят делами восстания, она спрашивает:

— Что ты чувствуешь, когда он прикасается ко мне?

Её щека лежит у меня на груди. Я обнимаю её так крепко, словно способен удержать весь мир на расстоянии.

Моя ладонь замирает в её волосах. Мы редко говорим об этом. О том странном, неправильном, во что превратились. Но это всегда стоит между нами. В каждом молчании.

— Тебя это тревожит? — тихо спрашивает она.

В её голосе нет ничего, кроме искреннего желания услышать правду.

Я медленно выдыхаю.

— Должно тревожить, — признаюсь я, чувствуя, как её пальцы цепляются за распахнутый ворот моей туники. — Но больше всего меня пугает именно то, что это меня не тревожит.

Она молчит несколько секунд. Потом приподнимается на локте, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Там, откуда я родом, на такие вещи смотрят совсем иначе, чем здесь, в Крейвенхолте, — говорит она. — Может быть… в глубине души ты тоже принадлежишь Терновому двору, Реник Эшборн.

В уголках её мягких губ появляется едва заметная улыбка. И именно это… Только это… Для меня действительно имеет значение.

Что моя королева.

Моя любовь.

Счастлива.

Она нежно касается губами моих губ.

— Больше всего на свете я люблю смотреть, как наслаждение стирает с твоего лица всякое напряжение, — шепчу я ей прямо в губы, вновь вовлекая её в поцелуй.

Остальное я не произношу вслух. Это стало моей тёмной тайной. Той, что я ношу глубоко в груди.

Мне уже неважно, чьими руками достигается её удовольствие — моими или его.

Меня мучает лишь то, что меня может не быть рядом, чтобы помочь ей дойти до самой вершины этого наслаждения.

— Прикоснись ко мне, — шепчет она.

И, разумеется, я не способен отказать ей. Она медленно убивает короля. А может быть, нас обоих тревожит вовсе не это. А то, что мы чувствуем слишком мало вины.

Словно вырванный зуб — снова и снова касаешься языком пустой лунки, и больше всего пугает именно её пустота. Да и я… Разве не за тем же самым сюда пришёл? Даже с куда более жестоким намерением.

Я собирался вонзить ржавый клинок прямо в сердце Алдрика на глазах у всего двора. Я вовсе не невиновен. Я убийца, который просто ещё не успел совершить убийство.

К слову… Мой кинжал исчез с пола спальни. Алдрик снова забрал его себе.

Мой маленький ржавый инструмент теперь ждёт того момента, когда король сам решит пустить его в ход.

Так кто я такой, чтобы бегать от неё?

Кто я такой, чтобы смотреть на ту тьму, что живёт в ней? На дочь ядов, воспитанную при Терновом дворе, отправленную в дом жестокого короля, чтобы уничтожить его. Кто я такой, чтоб осуждать её?

Она из другого мира. Сама по себе богиня. И кто я такой, чтобы ставить под сомнение желания богини?

Если честно… Я всегда мечтал увидеть смерть короля. Но теперь я вижу и другое. Я вижу, какое удовлетворение ей приносит то, что мы оба служим ей.