И если для того, чтобы насытить её жажду, требуется моя покорность… Моя полная капитуляция… То боюсь, выбора у меня уже нет. И, к своему стыду, я никогда ещё не испытывал такого желания. Такого мучительного возбуждения. Как в тот миг, когда Алдрик приказал мне трахнуть её… А сам в это время брал её с тем же жадным, сбившимся дыханием, доводя её тело до самого края наслаждения.

Поддаваясь похотливым желаниям короля, мы оба всё глубже проваливаемся в логово похоти. Все трое. Связанные между собой общей жаждой плоти.

Одной только мысли об этом хватает, чтобы мой член болезненно налился тяжестью и упёрся в неё. Мои прикосновения становятся грубее. Я прижимаю её к полу, наваливаясь сверху всем своим весом.

— О богиня… да… пожалуйста… — стонет она прямо во время поцелуя.

Я углубляю его, торопливо расстёгивая брюки и начиная двигаться в ней всё быстрее.

Я влюбился не в нежную женщину.

Я влюбился в клинок.

— Это ты богиня, Сера, — шепчу я ей в губы. — Моя богиня ядов… и сокрушительного разрушения.

Она поднимает лицо ко мне. Её тёмные глаза ищут мои. Такие беззащитные, какими она позволяет им быть только здесь. Только рядом со мной.

— И кем тогда делает это тебя? — тихо спрашивает она.

Я вхожу глубже, вырывая у неё самый сладкий звук.

— Разрушенным, — честно отвечаю я. — Совершенно. Безвозвратно разрушенным.

К тому времени, когда мы наконец обессиленно затихаем, солнце уже начинает садиться. Свеча почти догорела. Я знаю, что совсем скоро ей придётся выскользнуть из моих объятий. Но всё равно продолжаю крепко её держать.

После нашей безрассудной любви её тело тёплое, расслабленное, доверчиво лежит рядом с моим. При свете свечи она медленно проводит пальцами по моему лицу. Её кончики пальцев находят шрам. Она не скользит мимо него, как это делают все остальные. Она осторожно ведёт по нему, словно читает строчку в одной из своих книг.

— Ты всё ещё должен мне ответ на один вопрос, Реник Эшборн.

— Неужели?

Она устраивает подбородок у меня на груди.

В её тёмных глазах пляшет лукавое удовольствие.

— Я слишком долго ждала, чтобы взыскать этот долг.

— Полагаю, женщины Тернового двора долгов не прощают.

Я тяжело вздыхаю, изображая величайшую скорбь.

— Ну что ж… спрашивай.

Её палец касается начала шрама. Там, где он рассекает мою бровь.

— Откуда он?

Несколько мгновений я молча смотрю в потолок. На тени, которые свеча отбрасывает на книжные полки. И вдруг понимаю, что совсем не боюсь рассказать ей правду.

— Мне было девятнадцать, — начинаю я. — Стояла суровая зима. Сразу после третьего налогового сбора. Телеги с зерном под охраной отправили во дворец, а Харроуглейд остался ни с чем. Камми было восемь, и она перестала жаловаться на голод. Это пугало сильнее всего.

Её ладонь замирает у меня на груди.

Я накрываю её своей.

— В двух деревнях отсюда жил торговец зерном. В безлунную ночь я перелез через его стену с мешком за плечами, абсолютно уверенный, что и в этот раз останусь вором, которого никто не поймает.

— Но тебя поймали, — тихо говорит она.

Я касаюсь пальцем шрама.

— Похоже, его страж оказался куда незаметнее меня. Он полоснул меня клинком от брови до самой щеки ещё до того, как я вообще услышал его шаги.

Я чувствую, как она вздрагивает. И мягко поглаживаю её по руке.

— Но хлеб я всё равно унёс. Перелез обратно через стену с двумя буханками под курткой. И, окажись я снова в той ночи, сделал бы всё точно так же.

Я улыбаюсь ей сверху вниз.

— Хлеб, кстати, был просто великолепный.

Она тепло улыбается мне. Я любуюсь этой улыбкой. Долгое время она молчит. Потом медленно приподнимается надо мной и прижимается губами к шраму. Потом целует закрытое веко. Тот самый светлый глаз. Так осторожно… И затем доходит до конца шрама на моей щеке.

— Один тёмный… другой светлый, — шепчет она, касаясь губами моей кожи. — В тот самый день, в тронном зале, мне показалось, будто тебя отметил какой-то бог.

Уголки её губ едва заметно изгибаются.

— Похоже, я оказалась права. Тебя отметили за то, что ты кормил того, кого любил.

Она произносит это как благословение.

Она даже не подозревает, что так же легко, как прочитала моё прошлое по этому шраму, сейчас прочла и моё будущее.

Я крепче прижимаю её к себе, чтобы она не увидела моих глаз. Пусть думает, что дрожь, пробежавшая по моему телу, вызвана холодом.

Проводя ладонью вдоль её позвоночника, я перевожу разговор.

— Расскажи мне о Тренмере. О Терновом дворе.

И она рассказывает.

О крепости из чёрного камня. О садах, где растут растения, которых больше нет нигде в мире. О большом зале, сияющем огнями среди вечной темноты. О матери — с её спокойным голосом и ещё более уверенными руками. О влажной, кислой земле. Идеальной почве для всего того, что она так любит выращивать.

— Ты скучаешь по дому, — тихо говорю я.

Она лишь молча кивает.

— Я отвезу тебя туда. Когда всё закончится, я сам отвезу тебя домой, Сера. Лично проведу через ворота Тернового двора. А потом проведу остаток жизни, изучая каждое ядовитое растение, которое ты любишь.

Я действительно хочу верить собственным словам.

Она вдруг замирает.

— Ты правда сделал бы это? — тихо спрашивает она.

Это не совсем вопрос.

— Ты бы оставил это королевство? Всё, что у тебя есть? Ради меня?

— Я уже говорил тебе. Здесь у меня нет ничего… кроме тебя.

Я прижимаюсь губами к её виску.

— Харроуглейд для меня теперь лишь могила и куст боярышника. Ты — единственный дом, который у меня остался. Так что да. Когда ты освободишься отсюда, я отвезу тебя обратно в Терновый двор. И стану самым счастливым шутом на свете.

Я чувствую её улыбку у себя на груди.

А потом чувствую, как она исчезает.

— Я очень хочу в это верить, — шепчет она, крепче прижимаясь ко мне. — Но пока король угасает… в стенах этого дворца просыпается что-то ещё. Что-то тёмное. И меня пугает мысль, что нам не удастся от него уйти.

По моей коже пробегает холод.

— Что ты имеешь в виду?

Она поднимает голову. В её глазах лежит тень, не имеющая ничего общего с почти догоревшей свечой. Она подтягивает к себе одеяло. Тёмные волосы рассыпаются по обнажённым плечам. Между её бровями появляется тревожная складка.

— То, что я даю Алдрику… — медленно начинает она. — Это не просто травы. Не просто настой.

Она делает короткую паузу.

— Это моя воля. Моё намерение. Моя цель, вплетённая в него. Именно эта связь превращает всё это во что-то большее, чем обычный настой, который медленно убивает.

Её челюсть напрягается.

— Это уже не просто яд. Не просто аконит. Это проклятие.

— Звучит как колдовство, — говорю я, пытаясь пошутить.

Но она не улыбается.

— В крови Морришан живут древние тёмные силы, — продолжает она. — Я ведь пыталась сказать тебе об этом ещё тогда, в саду. Я имею дело с запретным искусством.

Она обнимает руками колени.

— Когда вплетаешь собственную волю в своё колдовство… оно никогда не бывает бесследным. Оно не всегда поражает только ту цель, в которую ты метишь. У любой магии есть цена.

— Какая?

Страх заставляет меня сесть рядом с ней.

Она сглатывает.

— Пока не знаю. Но… я чувствую её. Она словно нависает над нами. Мы должны быть очень осторожны. Пока всё не закончится.

Я притягиваю её к себе, обнимая за плечи.

— А до тех пор? — тихо спрашиваю я. — Что будет происходить с ним, пока всё наконец не закончится?

Я задаю этот вопрос, стараясь подавить новый страх, который начинает медленно расползаться внутри меня. И пока Сера объясняет, как действует это медленное увядание… Я вдруг понимаю, что некоторые из этих симптомов уже появились и у меня.

Несколько дней подряд я убеждал себя, что это пустяки. Что всему виной лишь обстоятельства. Усталость, которая не проходит даже после сна. То утро, когда у меня дрожали руки, пока я шнуровал сапоги.