Макс поставил сумку у кровати, огляделся. Он стоял посреди комнаты, как будто хотел что-то сказать. Губы чуть приоткрылись, потом снова сжались. Он сунул руки в карманы, отвел взгляд к окну. Дождь усилился и теперь отбивал ритм по стеклу. Пауза затянулась.

Тяжелая, плотная. Я ждала. Хотела услышать хоть слово. Хотя бы одно.«Все будет хорошо». «Я рядом». «Ты не одна». Но он молчал…

Наконец, он повернулся.

– Если буду нужен, – сказал он, – звони.

И вышел. Дверь закрылась тихо. Не хлопнула. Не ударила.

И я осталась одна. Подошла к окну. Села на подоконник.

Обняла колени. Смотрела на березу. На фонарь. На дождь. На тень от ветки, дрожащую на стене. И впервые за долгое время я не плакала. Я просто дышала. Медленно. Глубоко. Как будто снова научилась это делать.

Глава 44.

За окном все еще шел мелкий, упорный дождь, царапая стекло, как будто пытаясь проникнуть внутрь. Воздух в комнате стал тяжелый, будто в номере никто не жил. На столе стояла кружка с нетронутым остывшим чаем. Пакетик я так и не вытащила, веревочка напиталась заваркой, даже ярлычок промок и потемнел. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, ногти впивались в ладони – не от злости, а от привычки сдерживать боль внутри.

Я не выходила из номера двое суток, ничего не ела, очень мало спала. Изводила себя рефлексией и самоанализом. И причины у меня были веские. А именно, та ночь, проведенная в гостиничном номере Левашова.

Сейчас я знала, что тогда у нас с ним ничего не было. Мы промокли насквозь на той пенной вечеринке, будь она неладна, Макс раздел меня, уложил в постель, и сам завалился рядом. Конечно, провести ночь в кровати чужого мужика – поступок так себе, но у нас не было физического контакта, так что, чисто технически, изменой это назвать нельзя. Но… Я-то была уверена, что мы переспали. Я была сильно пьяна, ничего не помнила и, обнаружив себя голую под одеялом рядом с таким же обнаженным, по крайней мере по пояс, Левашовым, естественно я сделала вполне однозначные выводы. Я изменила мужу с бывшим одноклассником!

Последняя фраза хлестнула меня, словно кнутом. Я почувствовала себя голой на площади, привязанной к позорному столбу. Губы у меня пересохли, язык лежал во рту, как чужой. Я сжала челюсти до хруста в суставах, тряхнула головой чтобы сбросить видение.

Меня тогда эта новость повергла в шок, ведь я ничего такого не планировала. В школе я не сохла по Максу, чтобы вот так при встрече упасть в его объятия. Все было ровным счетом наоборот – это он любил меня. Получалось, что измена была вроде как случайной, но это не смягчало моего проступка. И я чувствовала себя виноватой, меня грызла совесть. Я, конечно, сразу обрубила все контакты с Максом, не спросила его, что произошло той ночью. Зачем? Ведь для меня все было предельно ясно – у нас был секс. Пьяный страстный секс.

Однако, я не пришла к Капустину и не повинилась в содеянном, не призналась в измене. Более того, я даже несколько успокоилась, когда Лелька прикрыла меня перед мужем, соврав, что я обиделась и провела ночь у нее. Зачем, интересно, она это сделала? Почему не воспользовалась ситуацией и не сдала меня с потрохами своему любовнику? Какая ей от всего этого выгода? Я ничего не понимала…

И фотографии… Откуда они взялись? Кто-то ведь прислал их Жеке. Кто-то видел нас в тот вечер вместе.

Я помню, как обрадовалась, когда Макс сообщил мне, что мы не переспали. У меня буквально камень с души свалился. Во всем теле тогда появилась такая легкость, что казалось, я могу взлететь от переполнявшей меня радости. Наверное, поэтому чувство вины называют тяжелым. Оно грузом лежит на сердце и мешает свободно дышать.

Вот интересно, а Жека с Лелей мучились чувством вины передо мной? Хоть немного? Я, по крайней мере не замечала. Они оба совершенно спокойно смотрели мне в глаза, болтали смеялись. Ни разу я не видела, чтобы они ощущали какую-то неловкость в присутствии друг друга, отводили взгляд или случайно краснели. Может это со мной что-то не так? А может это потому, что я изменять муже не собиралась и не хотела, а их связь была построена на обоюдном согласии и желании. Как вообще это работает?

Даже сейчас, когда все вскрылось, не смотря на все эти Женькины слезы и страдания, я не видела искреннего раскаяния. Он будто воспринимал это как что-то обыденное. Ну случилось и случилось. С кем, мол, не бывает?

Со мной не бывает! Или бывает?

Я встала, подошла к окну. Дождь стучал в стекло, капельки струйками стекали на карниз, оставляя за собой мокрые дорожки. Мне показалось, что погода оплакивала мою разрушенную жизнь. Я-то сама плакать уже больше не могла.

Я попыталась представить, если бы в ту ночь я все же переспала с Левашовым, что бы я делала дальше? Мучилась и создавала видимость, что ничего не произошло? Или все же когда-нибудь этот груз раздавил бы меня, и я во всем призналась?

Я ведь даже Лельке ничего не рассказала, хоть она и пыталась вытянуть из меня информацию. Но я не сдалась, держалась, как кремень. Почему, интересно? Она же моя лучшая подруга! Вернее, была моей лучшей подругой, пока не залезла в штаны к моему мужу. Видимо, для меня измена является чем-то настолько постыдным и грязным, что я не рискнула рассказать об этом даже ей. А ведь мы никогда ничего друг от друга не скрывали. Ну я так думала, до недавнего времени. А как оказалось, очень даже скрывали…

Чего она добивалась? А чего обычно хотят любовницы от женатых мужиков? Жека не был богат, не был хорошей партией. Обычный среднестатистический парень, каких тысячи. Может в школе он и выделялся, но это только благодаря папиным капиталам. К тому же, у Лельки у самой не было нужды в деньгах. Вот она-то как раз очень хорошо зарабатывала. Могла себе позволить гораздо больше, чем мы. Зачем ей Капустин? На что она рассчитывала?

Что он бросит меня и будет жить с ней? Ну вот я ушла из дома, цель достигнута, но Жека обивает мой порог и просит вернуться. Неужели Леле нечего ему предложить?

Я понимаю, когда между двумя людьми вспыхивают чувства. Этому вообще трудно противостоять. Но если бы у них была любовь, Капустин бы не страдал. Наоборот, радовался, что теперь им никто не мешает, никто между ними не стоит. Если нет любви, тогда что их связывало?

Страсть? Не помнила, чтобы Жека хоть раз проговаривался, что считает Лельку привлекательной. Скорее наоборот, мы вечно подтрунивали над ее эксцентричностью. Капустин даже в шутку жалел того парня, которому эта фурия достанется. Она ведь, как каток, готова переть к своей цели, не разбирая дороги. Вот и меня закатала…

Я горько усмехнулась своим мыслям. Меня всегда удивляло, как близкие люди, лучшие друзья вдруг в одночасье становились врагами. А вот оно как, оказывается. Не так уж и сложно возненавидеть человека, которого боготворил, если он растоптал и унизил тебя. Я вдруг поняла, что гораздо более сильную боль мне причинила даже не измена Жеки, а именно предательство лучшей подруги, которая в подобной ситуации должна была подставить мне жилетку, куда я поплакала бы и успокоилась. А теперь получалось, что мне даже и поговорить-то об этом не с кем… Я должна страдать в гордом одиночестве.

Как-то несправедливо! И в самом деле. Она эту кашу заварила, ей ее и расхлебывать.

Я схватила телефон и набрала Лелькин номер.

Глава 45.

Я продиралась сквозь забитые посетителями столики модного пивного бара. Место было очень популярным. Помимо того, что здесь варили отличное крафтовое пиво, каждый вечер гостей развлекали приглашенные артисты – певцы, музыканты, комики.

Лелька сидела за угловым столиком, отделенным от основного зала живой изгородью. Она отстраненно смотрела перед собой, кажется, не замечая ничего и никого вокруг. Я остановилась, не доходя несколько метров до ее стола, замерла в нерешительности. Правильно ли я поступила, решив поговорить с ней? Не слишком ли рано я объявляла перемирие? Хотя, вряд ли это можно было назвать перемирием. Мне нужны были ответы на вопросы, и я намеревалась их сегодня получить. Возможно, это поможет мне расставить все на свои места…