— А ты?

Корнев смотрел на перелесок с навесами, откуда тянуло запахом, который он знал лучше всех запахов на свете, — запахом крови, гноя, карболки и человеческого отчаяния.

— А я туда, — сказал он. — Где мои руки нужнее. Нина — со мной.

Они пробились к перелеску через всё поле. И там, среди тысяч лежащих и стонущих, среди нескольких сбившихся с ног медиков, к Корневу шагнул немолодой военврач — землистое лицо, воспалённые от трёх бессонных суток глаза, халат в бурых разводах.

— Вы кто? — спросил он без предисловий, хватая Корнева за рукав. — Мне сказали — врач идёт. Вы врач?

— Врач. Хирург. Лечу тяжёлых, шок, кровопотерю. — Корнев уже закатывал рукава. — Куда руки приложить?

Военврач посмотрел на него — секунду, как на чудо, как на воду в пустыне. Потом махнул землистой, дрожащей рукой в сторону навесов, под которыми лежала, стонала и умирала целая армия раненых на горстку врачей.

— Хоть из преисподней, — сказал он. — Лишь бы руки. Идёмте. Меня Спивак фамилия. А о том, кто вы и откуда, — после. Если оно будет, это «после».

Под навесами из плащ-палаток лежала тысяча человек. Может, больше. Корнев перестал считать на второй сотне.

Это была не медицина. Это было отчаяние с бинтами. Раненые лежали на земле, на лапнике, на соломе, в три ряда, и между рядами едва можно было пройти, не наступив. Те, кто мог, стонали. Те, кто не мог, молчали — и молчащих Корнев боялся больше. Над всем стоял запах, который он узнал ещё с опушки: кровь, гной, моча, карболка, мокрое сукно и сладковатый, ни с чем не спутываемый дух начавшейся гангрены.

Спивак шёл впереди, и Корнев на ходу читал поле, как читал бы приёмный покой в день большой катастрофы. Сортировка. Здесь её не было. Здесь брались за того, до кого дотянулись, и теряли троих, пока спасали одного безнадёжного.

— Сколько вас? — спросил Корнев.

— Врачей — трое. Было пятеро. — Спивак не обернулся. — Сестёр восемь. Фельдшеров не считаю, разбежались или полегли. На вот это всё. — Он обвёл рукой навесы. — Перевязочного нет почти. Эфир кончился вчера. Режем без наркоза, по живому. Морфий — слёзы. — Он наконец обернулся, и в воспалённых глазах была не злость, а мёртвая усталость человека, который трое суток проигрывает. — Вы всё ещё хотите приложить руки, доктор? Тут руки сгорают.

— Хочу, — сказал Корнев. — Но не так. Дайте мне десять минут и двух человек на подмогу — и я перестрою вам всё это.

— Что перестроите?

— Кого спасать первым.

И он начал.

Он не бросился к ближнему. Он пошёл по рядам — быстро, цепко, опускаясь на корточки на три секунды над каждым, и эти три секунды решали. Лоб — рука — пульс — рана. Этот — кровит сильно, но остановимо, ко мне немедленно, будет жить. Этот — в живот, твёрдый, безнадёжен, морфий и в сторону, не мучить, не тратить. Этот — кость, шок, но вытащим, второй очередью. Этот — уже всё, накрыть лицо. Этот — кричит громче всех, а у него царапина и испуг, отползёт сам.

— Что вы делаете? — Спивак шёл следом, и в голосе было и возмущение, и невольное узнавание.

— Сортирую. — Корнев не поднимал головы, его руки летали. — Раненых надо делить. На тех, кого спасу сейчас. На тех, кто дотерпит. И на тех, кому уже не помочь. И к последним — не подходить, как ни кричат. Иначе вы, спасая одного обречённого, теряете трёх, что встали бы. Это не жестокость, Спивак. Это арифметика. Это придумал Пирогов. Мы просто забыли.

Спивак остановился. Над полем выло, ухало, осыпался дальний разрыв. Старый военврач смотрел, как чужак в драной чужой одежде за пять минут навёл в его аду тот единственный порядок, которого аду не хватало.

— Пирогов, — повторил Спивак тихо. — В академии читал. А применить… — Он мотнул головой. — Сестра! Двух носильщиков доктору! Делать, что он скажет! Живо!

К Корневу уже пробилась Нина — нашла его в этом муравейнике, встала рядом, и руки её были готовы. А с другого края, протолкавшись, подошёл Гордеев с двумя бойцами:

— Доктор, командование доложился. Велели: раненых сдать сюда, группе — к ночи быть готовой. Прорыв нынче в ночь. — Он понизил голос. — А мы куда — с тобой или в строй?

— Гриша, Кочергин — сюда, к раненым, иначе погибнут на прорыве. Здоровые — в строй, к Зимину. — Корнев на секунду оторвался, глянул на старшину. — А ты, Степан Игнатьич, со мной побудь до ночи. Носилки таскать, держать, когда режу. Сильные руки нужны. Ночью разойдёмся.

Гордеев кивнул, скинул шинель, закатал рукава:

— Командуй, доктор.

И до самой темноты они работали — Корнев, Нина, Спивак, Гордеев и горстка сестёр, — и над полем собиралась армия, чтобы идти на прорыв, а здесь, под навесами, шла другая война, без выстрелов, и в ней Корнев впервые за всё время чувствовал себя не чужим. Здесь он был дома. Здесь он знал, что делать.

— Откуда вы взялись, доктор, — сказал ему Спивак под вечер, когда они на минуту отошли к котелку с водой. — Я сорок лет в медицине. Этих ваших приёмов — клапан на грудь, запись жгута, сортировка эта — я не знаю. А думал, знаю всё.

— Учился у хороших людей, — сказал Корнев.

— У очень хороших, — медленно проговорил Спивак, глядя на него. — Которые ещё, верно, не родились.

Корнев замер с кружкой у губ.

Спивак отвёл глаза, усмехнулся горько:

— Не пугайтесь. Я устал, брежу. Пейте воду. Ночь будет долгая.

Ночь была такая, что Корнев не мог потом вспоминать её связно. Память отказывалась складывать это в слова.

Армия уходила в темноту — на прорыв, и на поле, опустевая, оставались только они, госпиталь, тысяча с лишним раненых и горстка тех, кто не бросит. С запада и севера, куда ушли полки, всё гуще катился грохот: там начиналось. А под навесами, при свете коптилок и редких прикрытых фонарей, Корнев резал, зашивал, вправлял, перетягивал — без наркоза почти, под крики, в крови по локоть, час за часом.

Он не творил чудес. Чудес не было. Были простые, спасительные вещи, которых здесь не знали или забыли, и Корнев вбивал их в эту ночь, как гвозди.

— Жгут — время на лоб! — хрипел он сёстрам. — Шок — грей и не пои! В живот — ни капли воды, хоть на коленях просит! Этого не клади на спину, захлебнётся, — на бок!

Спивак работал рядом, на соседнем топчане из досок, и поначалу косился, а потом перестал. К середине ночи он уже коротко спрашивал через плечо: «Доктор, этого — куда?» — и делал, как Корнев говорил. Потому что у Корнева выходило. Потому что под его руками умирало меньше.

Привезли командира — батальонного, в бессознанке, бедро раздроблено, кровит из-под жгута, который кто-то наложил час назад и забыл. Нога уже сизая, мёртвая ниже жгута. Спивак потянулся за пилой — ампутировать.

— Стой, — сказал Корнев. — Жгут давно?

— Час с лишним, поди.

— Ослабь. Может, нога ещё жива выше, заберём меньше. — Он работал, говорил, не глядя. — И знаешь что, Спивак: после такого жгута, когда отпускаешь, в кровь идёт яд из задохшейся ткани. Сердце может встать. Поэтому — медленно. И камфору наготове. Понял?

Спивак понял. Они забрали не всю ногу — только стопу и часть голени, ниже того, что ещё можно было спасти, — и батальонный остался жить, и с одной ступнёй, но жить, а не умереть от яда на столе.

— Откуда вы это знаете? — Спивак вытер лоб запястьем, оставив бурую полосу. — Про яд из-под жгута. Это ж… это никто.

— После расскажу.

— «После», — эхом сказал Спивак. И вдруг, среди ночи, среди крови, отложил инструмент и взял Корнева за плечо мокрой рукой, и заговорил тихо, быстро, будто боялся не успеть: — Слушайте меня, голубчик. Я старый и я не дурак, и я вижу, кто вы. Нет, не говорите. Не надо. Я не знаю, как и откуда, и знать не хочу — мне страшно знать. Но вы за одну эту ночь спасли больше, чем я за неделю. И если завтра мы тут все ляжем — а мы ляжем, доктор, вы не хуже меня видите, нас обложили, — то хоть эти, кого вы вытащили, может, доползут до своих. Так вот. — Он стиснул плечо сильнее. — Учите. Слышите? Кого успеете. Сестру вашу, Нину, — она золото, я видел, как она схватывает. Всё, что знаете, — в неё, в других. Это останется. Мы — нет. А это — останется. Обещайте.