Значит, надо было сделать невозможное.

— Брагин! — Корнев уже отдавал команды, и голос был тот, которому подчиняются. — Грузить лежачих, тяжёлых — в первую очередь, на всё, что на колёсах и полозьях! Ходячих — на ноги, сами пойдут! Нина — раненых в кучу не сбивать, выводить колонной по дороге на восток, я догоню! Гриша — ко мне!

— А ты, доктор⁈ — крикнул Брагин.

Корнев уже срывал с гвоздя свой MP-40, который не сдал даже военврачом — выпросил, оставил при себе, чуя, что пригодится.

— А я задержу танки, — сказал он. — Сколько надо, чтоб вы ушли.

Задержать танки. Военврачу. С автоматом и горсткой ходячих раненых.

Безумие. Но Корнев знал то, чего не знал паникующий верховой: танки без пехоты в сумерках, в незнакомом тылу, по узкой дороге между лесом и оврагом — не лавина, а слепые, осторожные, уязвимые машины. Их не надо подбивать. Их надо заставить остановиться, развернуться в боевой порядок, ждать пехоту, нащупывать — а каждая минута их осторожности — это сани с ранеными, уходящие на восток.

— Гриша, кто из ходячих стрелять может — ко мне, человек десять, с винтовками, и гранаты все, что есть в медсанбате, тащи! — командовал Корнев на бегу. — Бутылки с горючкой на складе ГСМ были — все сюда!

Собралось их пятнадцать. Легкораненые — кто с рукой на перевязи, кто с забинтованной головой, кто хромой. Не бойцы — обломки. Но в руках у них были винтовки, а в глазах, когда Корнев коротко объяснил задачу, появилось то, что дороже умения: они поняли, что прикрывают своих, тех, кто лежит на санях и не может за себя постоять.

Корнев расставил их там, где сама земля воевала за него: на повороте дороги, зажатом лесом и оврагом, где танки пойдут гуськом и не развернутся. Не в лоб — по сторонам, в засаде, в кустах. Бутылки и гранаты — на головную машину, чтоб встала и закупорила дорогу остальным. Стрелков — бить по смотровым щелям и по пехоте, если появится.

— Главное — не геройствовать, — втолковывал он. — Подбили головной, обстреляли — и сразу назад, перебежками, к медсанбату, на восток. Наша задача не умереть тут, а время купить. Час продержим — все наши уйдут. Поняли? Живыми уходить, парни. Это приказ.

Танки пришли в сумерках — три, осторожно, ощупывая дорогу. Без пехоты, как Корнев и рассчитывал: прорвались наспех, оторвались от своих. Головной полз к повороту, водя стволом, слепой в темнеющем лесу.

Корнев пропустил его на поворот, в самую теснину. И когда машина поравнялась — Гриша, по его команде, метнул из кустов бутылку. Полыхнуло по моторной решётке. Танк дёрнулся, попятился, развернулся поперёк — и встал, объятый огнём, закупорив дорогу. Второй ткнулся в первый, заметался в теснине, не в силах обойти. И тут ударили винтовки — со всех сторон, из темноты, по щелям, по броне, создавая то, что и нужно было создать: ощущение, что в лесу засел не медсанбат с костылями, а крепкий, злой заслон, который держит дорогу.

Танкисты сделали ровно то, что делает любой осторожный командир на их месте: встали. Закрылись. Стали ждать пехоту и бить из пушек по кустам наугад, не суясь вперёд в темноту, где, как им казалось, засада. Снаряды рвали лес, валили деревья — но не двигались на восток, по дороге, по которой уходили сани с ранеными.

Корнев держал их сорок минут. Перебегал с фланга на фланг с автоматом, бил короткими то отсюда, то оттуда, не давая немцам понять, сколько их на самом деле. Двоих своих он потерял — пожилого бойца с забинтованной головой накрыло снарядом, и молоденького, хромого, срезало пулемётной очередью с танка. Корнев видел это и отрубал, как привык, потому что вокруг были ещё живые, которых он обязан был увести.

Когда сзади, со стороны медсанбата, Нина махнула условным сигналом — все ушли, дорога пуста, последние сани за поворотом, — Корнев дал команду:

— Отход! Перебежками, к лесу, на восток! Раненых тащить, своих не бросать! Пошли, пошли!

Они оторвались в темноте, растворились в лесу, унося двоих своих убитых и одного раненого, и танки остались на дороге — палить в пустые кусты, ждать пехоту, которой не было, и потерять в этой осторожности тот самый час, что спас три сотни раненых.

Уже в лесу, нагнав хвост уходящей колонны, Корнев услышал, как Гриша, идущий рядом, тяжело дыша, проговорил с каким-то детским изумлением:

— Батя… мы танки остановили. Полтора десятка калек — три танка. Я ж стрелять-то толком…

— Не калеки, — сказал Корнев, оглядываясь на зарево горящего танка за лесом. — Бойцы. Которые своих не бросили. — Он положил руку мальчишке на плечо. — Запомни этот день, Гриша. Когда тебе будет совсем тяжело — вспомни, как ты с перевязанной рукой три танка завернул. И поймёшь, что можешь всё.

Колонна уходила на восток, в морозную ночь, увозя три сотни спасённых раненых. А позади, на западе, горел немецкий танк и догорал ноябрь сорок первого — самый страшный месяц, самый край, дальше которого немца не пустят.

Корнев это знал. До декабря оставались считаные дни.

Дивизия отошла на новый рубеж и встала намертво.

Дальше отходить было некуда — за спиной была Москва, совсем близко, в нескольких десятках вёрст, и это чувствовали все, без приказов и сводок. Отступать кончилось. Здесь стояли насмерть.

Это были самые тяжёлые дни. Немец выдыхался — Корнев знал это, видел по характеру боёв, по тому, как слабел напор, как чаще немец зарывался в оборону вместо рывка вперёд, — но люди вокруг этого не знали. Они знали только мороз под тридцать, нехватку всего, нескончаемые бои и Москву за спиной. И многие, измотанные до предела, шептали по ночам страшное: не удержим. Сил нет. Конец.

Корнев держал медсанбат — теперь в полуразрушенной деревне, в уцелевших избах, — и держал не только раны, но и дух. Раненым, шептавшим «всё, конец», он говорил всегда одно, спокойно и твёрдо: удержим. Выдохся немец. Ещё чуть-чуть — и погоним. И его спокойствие, его непоколебимая, ничем не объяснимая уверенность расходилась от него, как тепло от печки, и люди цеплялись за неё, и им становилось легче, и они держались ещё день, и ещё.

Лагода как-то застал его за этим — Корнев сидел над умирающим от ран политработником и тихо, упрямо повторял ему: «Удержим. Погоним. В декабре погоним». Особист дождался, пока политработник забылся, и сказал негромко:

— Вы их обманываете, доктор. Красиво, во благо — а обманываете. Откуда вам знать, что погоним? А ну как нет?

— Знаю, — сказал Корнев устало. — А вы, товарищ капитан, лучше меня знаете, что человеку без надежды — не выжить. Ни раненому, ни здоровому. Я им не обман даю. Я им силу держаться даю. Назовите это как хотите.

Лагода долго молчал.

— Чудной вы человек, Корнев, — сказал он наконец. — Я вас полтора месяца ловлю на лжи и не могу поймать. Потому что вы, кажется, и вправду верите в то, что говорите. — Он усмехнулся невесело. — А самое чудное — что я, старый волк, рядом с вами тоже начинаю верить. Удержим, говорите?

— Удержим.

— Ну, дай-то бог. — Лагода поднялся. — Знаете, доктор, я ведь зачем зашёл. Предупредить. — Он понизил голос. — В нашем тылу опять объявилась немецкая разведгруппа. Окруженцев наших ловит, партизан, по тылам шарит. Почерк знакомый — дерзкий, умный. Абвер. И главный у них, по слухам, — гауптман, молодой, в очках. Я подумал — может, тот самый, что вас под Вязьмой гонял? Гордеев про него рассказывал, Майнхард какой-то.

Корнев медленно поднял голову.

Майнхард. Здесь. По эту сторону фронта он не сунется — а вот по немецким тылам напротив, выискивая то, что ему нужно, выслеживая… Он не бросил. Охотник, упустивший добычу, не бросает. Он где-то там, за линией, и однажды их пути снова сойдутся — Корнев знал это так же точно, как знал про декабрь.

— Может, и тот самый, — сказал он. — Спасибо, товарищ капитан. Учту.

— Учтите, — кивнул Лагода. — Такие не забывают обид. А вы ему, видать, крепко насолили. — Он вышел в морозную ночь.

Поздно ночью Корнев вышел следом — глотнуть воздуха после суток у стола. Над разрушенной деревней, над фронтом, над всей огромной, истекающей кровью, но не сломленной страной стояли ясные ледяные звёзды. На западе глухо погромыхивало — немец выдыхался у последнего рубежа.