Надёжную избу нашли — крайнюю, у леса, где жила вдова-солдатка с двумя ребятишками. Она впустила, накормила картошкой, дала отогреться. Связиста уложили на печь. Корнев менял повязки, Нина помогала, Гордеев с Сашкой стерегли у окон, бойцы отсыпались по очереди. На два часа в этой избе стало почти тепло, почти по-человечески.

А перед рассветом Сашка от окна сказал чужим голосом:

— Степан Игнатьич. Машины. В село.

Корнев был у окна в три шага. По единственной улице села, в сером свете, шли два бронетранспортёра и крытый грузовик. Без спешки. Уверенно. Спешивались солдаты — в маскхалатах, с собаками на поводках. И впереди, у головной машины, стоял офицер — молодой, стройный, в очках, в фуражке с высокой тульей, и спокойно, неторопливо разглядывал село в бинокль, поворачиваясь вдоль улицы, изба за избой.

Майнхард.

Он не суетился. Он знал, что добыча где-то здесь, — собаки взяли след у леса, — и методично, без азарта, готовился прочесать село двор за двором. Так загоняют зверя, у которого нет выхода.

— Семеро нас, двое раненых лежачих, — быстро, тихо сказал Гордеев, оценивая. — У них взвод, две брони, собаки. В лоб — конец. Бежать по светлому в поле — на пулемёты положат.

Корнев смотрел на улицу, на броню, на спокойного офицера в очках, и голова работала холодно и быстро, как над безнадёжным, которому всё равно нужно решение.

— В лоб нельзя, бежать нельзя, — сказал он. — Значит — хитростью. Хозяйка! — Он обернулся к вдове, белой от страха, прижавшей детей. — Погреб есть? Подпол глубокий?

— Есть, под полом… — пролепетала она.

— Слушай меня внимательно, и ты, и дети спасены будете. — Корнев говорил быстро, и его слушали. — Связиста и Кочергина — в подпол, тихо, с Ниной, она при них. Заложить лазом, сверху — рухлядь, кадку, как у вас стоит. Вы, хозяйка, — варите, стирайте, делайте вид, что живёте, детей за стол. Придут немцы — вы вдова, мужики на фронте, никого не видали. Держитесь — спасётесь. Поняла?

— А вы? Вы-то куда, четверо?

Корнев глянул на Гордеева. И Гордеев уже понял — охотник понял охотника.

— А мы, хозяйка, уведём волка от твоей избы, — сказал Гордеев, проверяя затвор. — Дадим ему след в другую сторону. Пусть нас по полю гоняет, а от тебя — отвернёт. — Он глянул на Корнева, и в белёсых глазах было злое веселье. — Так, доктор? Поманим его, как глухаря на ток. И запутаем.

— Так, — сказал Корнев. — Только не просто уведём. — Он смотрел в окно, на бронетранспортёр, на офицера, и в голове складывался план — дерзкий, на грани, из тех, что или вытаскивают, или хоронят. — Уведём — и укусим. Чтоб этот, в очках, надолго запомнил, кого гонял. Гордеев, граната у тебя одна?

— Две. И у Сашки бутылка с горючкой осталась, с поля прихватил.

Корнев усмехнулся — недобро.

— Хватит, — сказал он. — На один бронетранспортёр хватит. Слушайте, что делаем.

План был дерзкий и простой, как все планы, что или вытаскивают, или хоронят.

Нина с двумя лежачими — связистом и Кочергиным — ушла в подпол, заложилась рухлядью; вдова с детьми наверху затопила, поставила варить, зажила обычной жизнью. Уговор был такой: если четверо не вернутся к ночи — Нина дворами, лощиной, в лес, и ждать у приметной разбитой мельницы за два перехода к востоку. Туда же — если что — пробиваться и четверым.

А четверо — Гордеев, Корнев, Гриша, оправившийся настолько, что мог идти и держать винтовку, и молоденький Сашка — выскользнули из крайней избы огородами на тот край села, к лесу, по которому подходила дорога. По этой дороге Майнхард пришёл. По ней и уйдёт — когда прочешет село и решит, что добычи нет, либо когда добыча сама себя покажет.

Корнев решил показать.

— Бронетранспортёр головной встанет здесь, на выезде, у поворота, — говорил он, лёжа в ельнике над дорогой. — Дорога узкая, по бокам канавы, не объедешь. Гордеев, граната — под передний мост, как пройдёт пехота. Сашка — бутылку на моторный отсек, сзади, где жалюзи, туда горючка зайдёт. Гриша — прикрываешь Сашку, бьёшь по тем, кто из брони полезет. Я — из автомата по пехоте, длинными, чтоб думали — нас тут много. Десять секунд работы — и врассыпную, поодиночке, к мельнице. Поодиночке, слышите! Гуртом не бежать. Гордеев нас по лесу вернее соберёт, чем немец найдёт.

— А зачем шум-то, доктор? — тихо спросил Гриша. — Ушли б тихо, и всё.

— Тихо не уйдём, Гриша. Собаки. — Корнев смотрел на село, где уже хлопали двери, лаяли псы, кричали по-немецки: облава шла дворами. — Он село до нитки прочешет, до подпола дойдёт, и Нину с ранеными, и хозяйку с детьми — найдёт. А так — рванём у него под носом, побежим в лес на восток, он за нами кинется всей сворой. От села отвернёт. Бабу с детьми и наших — спасём. Себя — авось унесём. Размен честный.

Гордеев усмехнулся в ельнике:

— За чужую бабу с детьми головой. По-христиански, доктор.

— По-человечески, — сказал Корнев. — Приготовились. Идут.

Облава, не найдя ничего на дальнем краю, стягивалась к машинам. Головной бронетранспортёр заурчал, тронулся к повороту — туда, где в канаве, вжавшись в мёрзлую грязь, лежал Гордеев с гранатой. За бронёй, расслабленно, шла пехота — десяток солдат, уверенных, что добыча если и есть, то прячется по подполам, а не сидит в кустах с трофейным автоматом.

Корнев поймал в прицел MP-40 серую цепочку и выждал ещё секунду — пока бронетранспортёр поравняется с Гордеевым.

— Давай, — выдохнул он.

Гордеев бросил из канавы под передний мост. Грохнуло — машину подкинуло, развернуло поперёк дороги, заволокло дымом. И в ту же секунду Корнев ударил из автомата вдоль цепи, длинными, кося, и Сашка вскочил, метнул бутылку — она разбилась о корму, и пламя плеснуло по жалюзи моторного отсека, и бронетранспортёр занялся. Гриша бил из винтовки по выскакивающим. Десять секунд — улица превратилась в крик, дым, пламя и беспорядочную пальбу немцев, бьющих наугад в ельник, в темноту, во все стороны.

— Уходим! Поодиночке! — рявкнул Корнев и сам, дав последнюю длинную очередь, нырнул в лес.

И уже на бегу, оглянувшись через плечо сквозь дым, он увидел его.

Майнхард стоял у второй машины, не пригибаясь, не прячась, — выпрямившись во весь рост посреди этого хаоса, и смотрел в их сторону. Очки его блеснули отсветом горящего бронетранспортёра. Он не стрелял, не кричал. Он смотрел — спокойно, внимательно, склонив голову набок, как человек, разглядывающий неожиданно умного противника. Он не ждал засады. Не ждал, что загнанная, обескровленная, обременённая ранеными добыча обернётся и укусит так точно. И теперь он смотрел в лес, куда уходил Корнев, и Корнев, даже за дымом, за расстоянием, почувствовал этот взгляд — холодный, цепкий, запоминающий.

Они встретились глазами на одно мгновение. Через дым, через огонь, через пропасть в восемьдесят лет и в одну войну. Охотник и тот, кто оказался не дичью.

Потом Корнев нырнул в чащу, и лес сомкнулся за ним.

Майнхард пустил собак. Конечно, пустил. Но Гордеев знал лес, а Корнев знал, как водят облавы, и четверо рассыпались, путая след, уходя ручьями, кругами, и к ночи свора потеряла их в стылых вяземских чащах. Майнхард не привык упускать. Корнев это понял по тому, как долго, упрямо, методично гнали их собаки, — куда дольше, чем гонят обычную добычу. Этот не бросит. Этот теперь будет помнить.

Что ж. Корнев тоже запомнил очки, блеснувшие в огне.

У разбитой мельницы они собрались к утру — все четверо, измотанные, но живые. А к полудню, дворами, лощиной, как уговорились, пришла Нина — и привела связиста на самодельном костыле и Кочергина. Уговор сработал. Облава отвернула от села за теми, кто рванул в лес; вдову с детьми не тронули; подпол не нашли.

Семеро снова были вместе.

— Ну, доктор, — сказал Гордеев, оглядывая своих. — Укусили волка. Теперь он злой. Уходить надо быстро и далеко. К фронту.

— К фронту, — кивнул Корнев. И посмотрел на восток, где над лесом, далеко, стояло низкое зарево и погромыхивало. — Слышишь? Громыхает ровнее. Это уже не тыл. Это фронт близко. Дойдём, Степан Игнатьич. Немного осталось.