Милица задумалась. Это был трудный вопрос. Она чувствовала, как все взгляды направлены на неё, как тишина в зале становится совсем нереальной и неестественной.

— Мы не можем быть уверены, вы совершенно правы, — сказала девушка наконец. — Но мы можем проверять. Я могу сравнивать своё восприятие с другими индикаторами — эфирными потоками, температурными изменениями, образами, которые проецирует душа. Я могу просить подтверждения у других некромантов. Я могу ждать. Эмпатический резонанс — это не интуиция. Это навык, который можно развивать и проверять.

Профессор Свон подняла голову. Её глаза были холодными, как зимнее небо.

— Фройляйн Милица, — сказала она. — В своей работе вы цитируете Канта. Но вы также пишете, что категорический императив не всегда применим к посмертным состояниям. Почему?

— Потому что Кант писал о живых, — сказала Милица. — О существах, которые обладают волей и могут принимать решения. Душа после смерти часто теряет способность к линейной речи, к рациональному выбору. Она говорит на языке образов, боли, воспоминаний. Категорический императив требует от нас уважать автономию субъекта. Но как мы можем уважать автономию того, кто не может выразить свою волю? В таких случаях я предлагаю этику заботы — не делать за душу, но создавать условия для того, чтобы она могла проявить себя.

Свон прищурилась.

— И вы считаете, что это этично?

— Я считаю, что это более этично, чем игнорировать её состояние или принуждать её к действию, на которое она не давала согласия.

Тишина в зале длилась несколько секунд. Потом Альтманн откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— У вас есть ещё вопросы, коллеги? — спросил он, обводя взглядом остальных членов комиссии. Никто не поднял руки.

— Тогда вы можете занять свое место, — сказал Альтманн.

И защита шла своим чередом. Студенты один за другим вставали за кафедру. Отвечали на вопросы. Демонстрировали свои изыскания.

Милица не прислушивалась. Если говорить честно, она и не осталась бы. Куда больше ее интересовал вопрос вернулся ли Каспар. Была бы ее вообще бы здесь сейчас не было. Но приходилось считаться с правилами и сидеть как на иголках.

Защита закончилась, но уйти все еще было нельзя: комиссия удалилась для того, чтобы вынести свое решение.

Милица беспокойно поглядывала на дверь. Ида обещала придти сразу же, как вернется Каспар. Но никто так и не появился в аудитории.

По истечении совершенно, невозможно-длительного времени комиссия вновь вернулась в аудиторию. По их непроницаемо-серьезным лицам было совершенно непонятно, все ли хорошо.

— Мы готовы объявить решение. Для начала, коллеги, позвольте поздравить вас с защитой.

Альтманн говорил и говорил, и Милица почти потеряла терпение, когда внезапно услышала:

— Фройляйн Милица, ваша диссертация признаётся соответствующей требованиям Королевской Академии Смерти. Более того, комиссия практически единогласно присуждает вам бордовую мантию как лучшему выпускнику факультета Ритуальной некромантии за последние десять лет.

Милица почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Кроме того, — продолжил Альтманн, — мы предлагаем вам должность младшего научного сотрудника на кафедре энергетической геологии душ. Работа начнётся с нового семестра. Если вы, конечно, согласны.

— Я… — Милица запнулась: — … так неожиданно… Спасибо.

Альтманн кивнул.

— Тогда мы поздравляем вас. Благодарю вас за прекрасную защиту,

Милица встала, чувствуя, как её ноги дрожат. Наконец-то! И она почти выбежала из зала, оставив за спиной и комиссию, и студентов, и их удивлённые взгляды.

Глава 28

Предчувствие гнало ее обратно. И оно не обмануло.

Милица вбежала в лаборантскую почти в тот же момент, когда из стены выплыл мерцающий и взъерошенный Каспар Лихт.

— Каспар! Каспар!

Была бы возможность, она бы расцеловала сейчас его! И Пикселя! И его мышку!

Зомби-мышка бродила по столу между колбами и попискивала.

— Милица, — сказал Каспар. Голос его был тихим и дрожащим, но призрак изо всех сил держал себя в руках. — Вы защитились?

— Ерунда, разумеется. Каспар! Все… все удачно?

Она не могла заставить себя произнести, назвать все так, как положено — слова вдруг стали страшными, тяжелыми. И очень опасными.

— Все успешно. Вот договор.

Каспар протянул обрывок.

— Вы уверены, что хотите сделать это сейчас? — спросил он. — Вы… Вы едва держитесь на ногах.

— Ндоло дал три дня. Я не могу ждать.

Леон лежал на диване, неподвижный, серый, как камень. Его лицо было спокойным, но спокойствие было неестественным — как у статуи, которая никогда не проснётся. Милица подошла к нему, села на стул и взяла его руку. Рука была холодной, почти ледяной.

— Я здесь, — сказала она. — Я принесла то, что нужно. Я верну тебя.

Она положила обрывок пергамента на его грудь, рядом с сердцем. Знаки на нём начали светиться — сначала слабо, потом ярче, как будто они узнавали своего хозяина.

Пиксель сидел на столе и смотрел на неё. Его зелёные глаза были серьёзными. Он мурлыкнул — тихо, уверенно — и запрыгнул ей на колени. Мышка-зомби устроилась на его спине, как маленький седок.

— Я буду здесь, — сказал Каспар. — И Пиксель будет здесь. Мы не дадим вам исчезнуть.

Милица закрыла глаза.

Мир подернулся рябью, и Милица провалилась в туман.

На этот раз туман был другим. Он был живым. Он дышал, двигался, шептал, и Милица чувствовала, как тысячи голосов касаются её сознания, как пальцы, которые пробуют на прочность каждую ее клеточку.

«Ты пришла».

Голос Ндоло раздавался отовсюду — из тумана, из песка, из самого воздуха. Он был глубже, чем в прошлый раз, и в нём была сила, которая заставляла Милицу чувствовать себя маленькой, как песчинка на ветру.

— Я пришла, — сказала она. — Я принесла то, что принадлежит тебе, могучий бог.

Обрывок пергамента светился тёмным серебром, пульсировал в такт её сердцу, как будто хотел вернуться туда, откуда пришёл.

Туман расступился.

Перед ней стоял Ндоло. Тень — огромная, пустая. Тень, которая имела форму, и форма, которая была тенью. Его лицо — а у него действительно было лицо — казалось размытым, как старая фотография, и еще Милица чувствовала его взгляд — тяжёлый, древний, как само время.

«Ты пришла без страха. Это редкость. Многие приходят сюда, но почти все боятся. Ты не боишься. Почему?»

— Я боюсь, — сказала Милица. — Но я боюсь не тебя. Я боюсь потерять его. Я боюсь, что он останется здесь навсегда. И я готова сделать всё, чтобы этого не случилось.

Ндоло засмеялся. Его смех был похож на шум ветра в сухой траве — тихий, далёкий, но в нём было что-то древнее, что-то, что не знало времени.

«Любовь, — сказал он. — Любовь всегда приходит сюда. Она приходит и просит. Она приходит и умоляет. Но любовь не может изменить то, что было решено. Договор был нарушен. Проклятие было наложено. И оно будет действовать, пока не будет возвращено то, что было взято».

— Я принесла то, что принадлежит тебе. Теперь отпусти его. Прошу.

Она протянула руку, и обрывок пергамента взлетел в воздух, как живое существо. Он кружился над ней, светился, пульсировал, и Милица чувствовала, как он тянется к Ндоло, как ребёнок к матери.

Ндоло протянул свою тень. Его пальцы — длинные, тонкие — коснулись пергамента, и в тот же момент свет стал ослепительным. Милица зажмурилась, но даже сквозь закрытые веки она видела, как пространство вокруг неё меняется, как туман начинает рассеиваться, как голоса стихают.

Когда она открыла глаза, Ндоло стоял перед ней, и в его руках был обрывок пергамента. Теперь пергамент был целым — не обгоревшим, не разорванным, как будто время повернуло вспять. А сам Ндоло обрел плоть. Он был только огромного роста. Гигантского.