— Мы настояли, — сказала Милица.

Она стояла у входа в зал, и в руках у неё был букет — маленький, собранный из карманных цветов, которые она нашла в том самом мире, где когда-то исчез Пиксель. Цветы были странными — они переливались серебром и синим, как будто в них текла жидкая ночь. Она сжимала их так сильно, что пальцы побелели.

Милица была в белой мантии. Не в обычной студенческой, а свадебной. Она сшила ее сама. Ткань была мягкой, уютной и едва-уловимо пахла лавандой.

А на пальце девушки сияло кольцо — массивное, золотое, с тёмным камнем, который переливался серым.

— Ты готова? — спросила Берта и всхлипнула, стоявшая рядом с ней в качестве свидетельницы. На её лице была улыбка, но глаза были влажными.

— Я никогда не была готова ни к чему так сильно, — ответила Милица.

Ида, сидевшая на стуле у входа в зал с камерой в руках, делала фотографии, запечатлевая для своих социальных сетей столь важное и значимое событие, а потом помахала невесте и прошептала:

— Ты прекрасно выглядишь. Леон будет в шоке.

— Он постоянно в шоке, — усмехнулась Милица. — Последние дни это его обычное состояние.

Пиксель сидел у ног невесты, а на его спине, как маленький седок, сидела мышка-зомби. Кот смотрел на Милицу с выражением кошачьего превосходства, как будто он был главным распорядителем этой церемонии и всё шло по его плану. А мышка никак не смотрела. Она изредка поднимала переднюю лапку.

— Начинаем? — спросил Каспар.

Он появился из стены, и его призрачное тело было более плотным, чем обычно. Он был одет в старый фрак, который он носил при жизни — чёрный, с серебряными пуговицами, слегка потёртый на локтях. На лице его была серьёзность, которой Милица не видела раньше.

— Я буду играть, — сказал он. — Но предупреждаю: я не играл триста лет. Если я возьму не ту ноту — просто делайте вид, что так и надо.

— Вы справитесь, — ободряюще сказала Милица.

Она повернулась к двери.

Вход в зал был украшен гирляндой из сухих цветов, и когда она шагнула в проём, музыка зазвучала.

Каспар сидел за старым призрачным органом, который стоял в углу. Его призрачные пальцы касались клавиш, и из инструмента лилась мелодия — старая, нежная, как воспоминание о чём-то, что было когда-то давно. Она была невесомой и одновременно глубокой, как дыхание старого леса.

Милица вошла в зал и медленно по ковровой дорожке направилась к кафедре, которая временно стала алтарем.

Она не смотрела по сторонам, не видела лиц, которые были вокруг — Ида, Берта, Альтманн, несколько преподавателей, которые пришли из любопытства, и даже профессор Свон, стоявшая в углу с весьма кислым выражением лица.

Леон уже стоял у алтаря.

Он был в своей единственной рубашке — той самой, которую Милица однажды стирала ночью в ледяной воде. Он пока не мог позволить себе новую. Но выглядел так, как будто на нём был королевский наряд.

Его лицо было бледным, но в глазах горел свет — тот самый, который она увидела впервые, когда он очнулся от комы. И еще Леон смотрел на свою невесту так, будто она была единственным человеком в мире, будто всё, что было до этого, не имело значения, и всё, что будет после — тоже не имело значения, потому что здесь и сейчас она шла к нему.

Милица подошла к алтарю и остановилась напротив Леона.

— Ты пришла, — сказал Леон.

— Я всегда прихожу, — ответила Милица.

Альтманн кашлянул, привлекая их внимание.

— Итак! Позвольте начать. Мы собрались здесь, чтобы соединить двух людей, которые решили прожить друг с другом всю жизнь, — начал он. Голос его был сухим, официальным, но в нём было что-то тёплое, что он не мог скрыть. — Леон Веласкес и Милица Лужич. Вы пришли сюда не потому, что так принято. Ответьте перед свидетелями: вы пришли потому, что вы сами этого захотели? Было ли это вашим добровольным желанием?

— Да, герр профессор, — ответила Милица и покраснела.

— А вы, Леон. Ответьте перед свидетелями: вы пришли потому, что вы сами этого захотели? Было ли это вашим добровольным желанием?

Он посмотрел на Леона.

— Да, — сказал он. — Да!

Альтманн кивнул.

— Тогда обменяйтесь кольцами.

Леон взял её руку. Его пальцы дрожали, но он надел кольцо на её палец — простое, серебряное, которое он купил у торговца артефактами. Милица взяла его руку и надела кольцо на его палец — такое же простое и такое же тёплое.

— Теперь вы муж и жена, — сказал Альтманн. — Можете поцеловаться.

Леон наклонился и поцеловал её.

И в этот момент музыка зазвучала громче. Каспар играл так, как будто хотел, чтобы эта мелодия звучали вечно, как будто он хотел остановить время.

Милица чувствовала, как слёзы текут по её щекам, но она и не пыталась их сдержать. Она обнимала мужа, и Леон обнимал её, и всё, что было до этого, — боль, страх, одиночество, проклятие — всё это исчезло, как дым на ветру.

А потом Пиксель прыгнул.

Он выскочил из-за ног невесты, взлетел в воздух, как рыжая молния, и выхватил букет из её рук. Он был быстрым, как всегда, и прежде чем кто-то успел что-то сказать, он исчез в портале, который открылся прямо перед ним.

Букет, разумеется, исчез вместе с ним.

Все замерли. Тишина длилась всего секунду. Первой отмерла Ида.

— Он… он украл букет, — сказала она изумленно.

— Он всегда ворует то, что ему нравится, — сказала Берта, и вдруг засмеялась.

Портал открылся снова, и Пиксель выскочил из него, сел и начал умываться, как будто ничего не случилось.

— Ты невыносим, — сказала Милица, смеясь сквозь слёзы.

— Мяу, — ответил Пиксель и посмотрел на нее своими зелеными глазами.

А потом Ида бегала между стеллажами с камерой, фотографируя всё подряд. Берта стояла рядом с Каспаром и смотрела на него так, будто он был самым важным человеком в мире. Пиксель сидел у ног Милицы с мышкой-зомби на спине.

А за окном тихо светило солнце.

Mortui non mordent, sed obligant.

Мёртвые не кусаются, они обязывают.

И обязываю любить тех, кто здесь, рядом.

p.s. А букет пророс, кстати. И теперь около синего гриба в сфере Пикселя растет розовый куст. Разноцветный.