«Ты вернула то, что было потеряно, — сказал он. — Ты пришла сюда, не боясь, и ты вернула мне мою силу. Я снимаю проклятие. И больше не буду убивать их сны».

Милица почувствовала, как её ноги подкашиваются. Она хотела упасть на колени, но удержалась.

— А он? — спросила она. — Он проснётся?

Ндоло посмотрел на неё. В его глазах застыла улыбка — не добрая, не злая, древняя, как мир.

«Он проснётся, — сказал он. — Но всё остальное зависит только от тебя, девушка. Я снял проклятие. Но я не могу изменить его прошлое. Я не могу изменить его страхи, его сомнения, его одиночество. Это можешь сделать только ты. Если сможешь».

Он начал исчезать. Его тень таяла, как дым, и голос становился тише, дальше, как эхо в горах.

«Ты смелая, девушка. Ты достойна того, чтобы помнить. Ты достойна того, чтобы любить. Иди к нему. Он ждёт тебя».

Туман исчез. Серый свет погас. И Милица почувствовала, как реальность вытягивает её из сна, как нить, которая не даёт ей упасть.

Она открыла глаза.

Лаборантская ЛОГОСа была тихой. Эфирные лампы горели, привычно чадя и треща, и в их свете она увидела Каспара, который стоял над ней с выражением тревоги на лице.

— Вы вернулись, — сказал он. — Вы пробыли там почти час. Я уже начал волноваться.

— Я вернула пергамент. Ндоло снял проклятие.

Она повернулась к Леону. Его лицо всё ещё было серым, но теперь оно было другим — не холодным, не каменным, а просто бледным, как у человека, который долго болел и наконец начинает выздоравливать.

— Он проснётся? — спросила Милица с надеждой. Она смотрела на Каспара, и весь ее вид требовал ответа. Конкретного ответа, на который она надеялась.

Каспар посмотрел на Леона.

— Должен, — сказал он. — Если Ндоло сдержал слово.

Они ждали. Минута. Две. Пять. Ничего не происходило.

Милица вглядывалась в его застывшее, неподвижное лицо.

А потом склонилась и прижалась губами к его губам.

Слезы текли из глаз против ее воли, прокладывали себе дорожку по щекам девушки, пока не касались холодной кожи спящего некроманта.

И вдруг Леон вздохнул.

Это был не просто вдох — это был глубокий, долгий, шумный вдох человека, который долго не мог дышать и наконец получил такую возможность. Его грудь поднялась, опустилась, и он открыл глаза.

Сначала он смотрел в потолок, как будто не понимал, где он. Потом перевёл взгляд на Милицу.

— Милица? — спросил он. Голос его был хриплым, слабым.

— Да, — сказала девушка.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой и дрожащей.

— Ты мне снилась. Когда меня затягивало все глубже — ты мне снилась.

Милица сжала его руку, и он сжал её в ответ — как будто хотел убедиться, что она настоящая.

— Ты спасла меня, — сказал он. — Как ты это сделала?

— Я вернула Ндоло то, что принадлежало ему, — сказала она. — И я попросила его отпустить тебя. Он отпустил.

Леон смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Свет.

— Я думал, что умру, — сказал он. — Я думал, что останусь там навсегда.

— Леон, — сказала она, улыбаясь, хотя слезы все еще текли из ее глаз. — А вы знаете, кое-что случилось… Я защитила диссертацию. И еще я была удостоена красной мантии. И со следующего семестра я начну преподавать… Скажите, Леон… теперь нет препятствий, чтобы вы… чтобы мы…

Каспар, стоявший в углу и все время буквально пялившийся на этих молодых и глупых некромантов, отвернулся и сделал вид, что рассматривает книги.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — Я просто призрак. У меня нет глаз.

Пиксель лизал собственную лапку на столе и смотрел на них с выражением кошачьего превосходства. Мышка-зомби чихнула.

— Я вижу только одно, но крайне важное. И только одно условие, — твердо сказал Леон.

— Какое? — растерянно спросила Милица. — Какое ещё условие?

— Обязательное, — серьезно сказал Леон.

Он отпустил её руку и полез в карман своего кожаного жилета — того самого, который он носил каждый день, в котором были вшиты амулеты, защищающие от кошмаров. А Милица смотрела на него с недоумением.

— Что там? — спросила она наконец.

Леон не ответил. Вытащил что-то и зажал в кулаке. Потом посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Решимость.

— Милица, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной. Но это возможно только при одном условии: ты станешь моей женой. Я знаю, что ты достойна большего, чем я могу тебе дать. Но…

Он разжал кулак.

На его ладони лежало кольцо. Массивное, золотое, с тёмным камнем, который переливался всеми оттенками серого — от пепельного до почти чёрного. Оно было старым, потёртым, но в нём была сила, которую Милица чувствовала даже на расстоянии.

— Это кольцо моего отца, — сказал Леон. — Он отдал его мне в Завесе. Он сказал, что оно было сделано для того, чтобы напоминать о том, что мы всегда возвращаемся к тем, кого любим.

Он посмотрел на неё, и в его глазах была уязвимость, которой он никогда не показывал.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, это мое условие. Я хочу, чтобы мы просыпались вместе утром, чтобы мы пили этот ужасный отвар из корня мелиссы, чтобы мы спорили о Канте и о том, что такое этика. И чтобы ты была рядом. Всегда.

Милица смотрела на него, чувствуя, как её сердце бьётся так сильно, что она слышит его удары вокруг. Слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их сдерживать.

— Я знаю, что я не идеален. Я знаю, что у меня есть проблемы, которые я не могу решить. Я знаю, что я часто бываю замкнутым, холодным, что я не умею говорить о своих чувствах. Но я люблю тебя. И я хочу провести с тобой всю свою жизнь.

Он протянул ей кольцо.

Милица смотрела на кольцо, на его руки, на его лицо, на его глаза, в которых был свет, которого она никогда не видела. Она смотрела на него и чувствовала, как её мир переворачивается, как всё, что было раньше, становится прошлым, и начинается что-то новое.

— Да, — выдохнула она. — Да.

— Ура! — крикнули сразу два восторженных голоска. Берта и Ида давно уже стояли рядом, только ни Милица, на Леон их не заметили.

— У нас будет свадьба! — добавила Берта.

— Конечно будет, — уверенно заявила Ида, подхватывая Пикселя и прижимая его к себе. — Я должна сказать всем!

Она выбежала из лаборантской, оставив дверь открытой, и её голос эхом разносился по коридору.

И тогда Леон поцеловал Милицу, и в этом поцелуе было такое долгожданное обещание — долгое, тёплое, как рассвет, который всегда наступает после даже самой тёмной ночи.

Каспар, стоявший в углу, отвернулся и сделал вид, что рассматривает книги.

— Я ничего не вижу, — сказал он. — Я просто призрак. У меня нет глаз.

Пиксель спрыгнул со стола, подошёл к ним и сел у ног Милицы, глядя на кольцо на её пальце. Его зелёные глаза были серьёзными.

— Мяу, — сказал он наконец. И было совершенно непонятно, что он имел ввиду.

Эпилог

Большой зал ЛОГОСа никогда прежде еще не выглядела таким ярким и никогда прежде не украшался так сверкающе.

Каспар лично проследил, чтобы лампы настроили на тёплый, золотистый свет, который делал каменные стены мягче, а старые книги, стоящие на полках, развешанных по стенам — почти уютными. Между стенами протянули гирлянды из сухих цветов и серебряных нитей, которые Ида и Берта плели несколько ночей. Пахло воском, старым пергаментом и еще очень сильно мятой — Пиксель опрокинул банку с эфирным маслом пока никто не видел.

В центре зала, там, где обычно стоял стол для диспутов, теперь возвышался алтарь — простой каменный блок, покрытый белой тканью, на котором стояли две свечи и старая книга кодекса. За алтарём, который подозрительно напоминал кафедру, стоял Альтманн, и на его лице блуждала растерянная улыбка, а само выражение лица вполне можно было принять за одобрение, если бы он не был Альтманном.

— Я не думал, что доживу до этого дня, — сказал он, поправляя треснувшую линзу. — И не думал, что буду проводить церемонию в Академии. Но раз уж вы настояли…